Борис Орехов — Несвоевременные мысли Анатолия Яковлева. Тимур кибиров вот гул затих он вышел на подмостки


Тимур кибиров

ПОЭМА «ЖИЗНЬ К.У. ЧЕРНЕНКО»

ГЛАВА V

РЕЧЬ ТОВАРИЩА К.У. ЧЕРНЕНКО

НА ЮБИЛЕЙНОМ ПЛЕНУМЕ

СОЮЗА ПИСАТЕЛЕЙ СССР

25 ЯНВАРЯ 1984 ГОДА

(ПО МАТЕРИАЛАМ ЖУРНАЛА «АГИТАТОР»)

Вот гул затих. Он вышел на подмостки. Прокашлявшись, он начал: «Дорогие товарищи! Наш пленум посвящен пятидесятилетию событья значительного очень…» Михалков, склонясь к соседу, прошептал: «Прекрасно он выглядит. А все ходили слухи, что болен он». — «Тс-с! Дай послушать», «…съезда Писателей советских, и сегодня на пройденный литературой путь мы смотрим с гордостью. Литературой, в которой отражение нашли ХХ-го столетия революци- онные преобразования!» Взорвался аплодисментами притихший зал. Проскурин неистовствовал. Слезы на глазах у Маркова стояли. А Гамзатов, забывшись, крикнул что-то по-аварски,

но тут же перевел: «Ай, молодец!» Невольно улыбнувшись, Константин Устинович продолжил выступленье. Он был в ударе. Мысль, как никогда, была свободна и упруга. «Дело, так начатое Горьким, Маяковским, Фадеевым и Шолоховым, ныне Продолжили писатели, поэты…» И вновь аплодисменты. Евтушенко, и тот был тронут и не смог сдержать наплыва чувств. А Кугультинов просто лишился чувств. Распутин позабыл на несколько мгновений о Байкале и бескорыстно радовался вместе с Нагибиным и Шукшиным. А рядом Берггольц и Инбер, как простые бабы, ревмя ревели. Алигер, напротив, лишилась дара речи. «Ка-ка-ка…» — Рождественский никак не мог закончить. И сдержанно и благородно хлопал Давид Самойлов. Автор «Лонжюмо» платок бунтарский с шеи снял в экстазе, размахивая им над головой. «Му-му-му-му» — все громче, громче, громче ревел Рождественский. И Симонов рыдал у Эренбурга на плече скупою солдатскою слезой. И Пастернак смотрел испуганно и улыбался робко — ведь не урод он, счастье сотен тысяч ему дороже. Вдохновенный Блок

кричал в самозабвении: «Идите! Идите все! Идите за Урал!» А там и Пушкин! Там и Ломоносов! И Кантемир! И Данте! И Гомер!..

Ну вот и все. Пора поставить точку

и набело переписать. Прощай же,

мой Константин Устинович! Два года,

два года мы с тобою были вместе.

Бессонные ночные вдохновенья

я посвящал тебе. И ныне время

проститься. Легкомысленная муза

стремится к новому. Мне грустно, Константин

Устинович. Но таковы законы

литературы, о которой ты

пред смертью говорил… Покойся с миром

до радостного утра, милый прах.

Сквозь прощальные слезы

Людмиле Кибировой

Когда погребают эпоху,

Надгробный псалом не звучит.

Крапиве, чертополоху

Украсить ее предстоит.

………………………

А после она выплывает,

Как труп на весенней реке, —

Но матери сын не узнает,

И внук отвернется в тоске.

Анна Ахматова

ВСТУПЛЕНИЕ

Пахнет дело мое керосином,

керосинкой, сторонкой родной,

пахнет «Шипром», как бритый мужчина,

и как женщина, — «Красной Москвой».

(Той, на крышечке с кисточкой), мылом,

банным мылом да банным листом,

общепитской подливкой, гарниром,

пахнет булочной там, за углом.

Чуешь, чуешь, чем пахнет? — Я чую,

чую, Господи, нос не зажму —

«Беломором», Сучаном, Вилюем,

домом отдыха в синем Крыму!

Пахнет вываркой, стиркою, синькой,

и на ВДНХ шашлыком,

и глотком пертусина, и свинкой,

и трофейным австрийским ковром,

свежеглаженым галстуком алым,

звонким штандыром на пустыре,

и вокзалом, и актовым залом,

и сиренью у нас на дворе.

Чуешь, сволочь, чем пахнет? — Еще бы!

Мне ли, местному, нос воротить? —

Политурой, промасленной робой,

русским духом, едрить-колотить!

Вкусным дымом пистонов, карбидом,

горем луковым и огурцом,

бигудями буфетчицы Лиды,

русским духом, и страхом, и мхом.

Заскорузлой подмышкой мундира,

и гостиницей в Йошкар-Оле,

и соляркою, и комбижиром

в феврале на холодной заре,

и антоновкой ближе к Калуге,

и в моздокской степи анашой —

чуешь, сука, чем пахнет?! — и вьюгой,

ой, вьюгой, воркутинской пургой!

Пахнет, Боже, сосновой смолою,

ближним боем да раной гнилой,

колбасой, колбасой, колбасою,

колбасой — все равно колбасой!

Неподмытым общаговским блудом,

и бензином в попутке ночной,

пахнет Родиной — чуешь ли? — чудом,

чудом, ладаном, Вестью Благой!

Хлоркой в пристанционном сортире,

хвоей в предновогоднем метро.

Постным маслом в соседской квартире

(Как живут они там впятером?

Как ругаются страшно, дерутся…)

Чуешь? — Русью, дымком, портвешком,

ветеранами трех революций.

И еще — леденцом-петушком!

Пахнет танцами в клубе совхозном

(Ох, напрасно пришли мы сюда!),

клейкой клятвой листвы, туберозной

пахнет горечью, и никогда,

навсегда — канифолью и пухом,

шубой, Шубертом… Ну, задолбал!

Пиром духа, пацан, пиром духа,

как Некрасов В.Н. написал!

Пахнет МХАТом и пахнет бытовкой,

люберецким дурным кулаком,

Елисеевским и Третьяковкой,

Русью пахнет, судьбою, говном.

Черным кофе двойным в ЦДЛе.

— Врешь ты все! — Ну, какао в кафе…

И урлой, и сырою шинелью

в полночь на гарнизонной губе.

Хлорпикрином, заманом, зарином,

гуталином на тяжкой кирзе,

и родимой землею, и глиной,

и судьбой, и пирожным безе.

Чуешь, чуешь, чем пахнет? — Конечно!

Чую, нюхаю — псиной и сном,

сном мертвецким, похмельем кромешным,

мутноватым грудным молоком!

Пахнет жареным, пахнет горелым,

аллергеном — греха не таи!

Пахнет дело мое, пахнет тело,

пахнут слезы, Людмила, мои.

<…>

1987

Л.С. Рубинштейну

1. Лева, милый, энтропия!

Энтропия, друг ты мой!

Только мы стоим босые

С непокрытой головой.

Мы босые, небольшие,

Осененные листвой,

Пишем в книжки записные

по-над бездной роковой.

Лишь лучи свои косые

тянет вечер золотой,

лишь растения живые

нам качают головой.

Лишь цветочки — до свиданья!

Облака — в последний раз!

Лишь прольется на прощанье

влага светлая из глаз.

Лишь продукты пропитанья

вкус наш радуют подчас…

Но готовься жить заране

без ветчин и без колбас!

2. Без кондитерских изделий!

Без капусты! Без грибов!

Без лапши! Без вермишели!

Все проходит. Будь готов.

Все проходит. Все не вечно.

Энтропия, друг ты мой!

Как чахотка, скоротечно,

и смешно, как геморрой,

и как СПИД… Ты слышишь, Лева?

Слушай, Лева, не вертись!

Все равно и все фигово

Что нам делать? Как спастись?

Даже Семиною водкой

чокаясь в кругу друзей

про себя я знаю четко:

все фигово, пей не пей!

Пой не пой — фигово, Лева!

Нету, нету ничего!

Дым багровый. Ров дерьмовый.

Вой кошачий половой.

Даже женским бюстом, Лева,

упиваясь в час ночной

знаю я, что все фигово,

знаю, знаю, дорогой.

3. Все проходит. Все проходит.

Опадает маков цвет.

Безобразья нет в природе,

но и нас с тобою нет.

Нет как нет, и быть не может!

Впереди и позади

страшно, Лева! Ну и рожи!

Ну их на фиг! Не гляди!

Тише, тише, Лева, милый!

Лев Семеныч, любера!

Энтропии свет постылый

заливает вечера.

Надвигается, послушай,

надвигается пиздец!

Тише, тише, глуше, глуше

колыхания сердец.

Тише, тише, глуше, глуше

глубже, глубже. Навсегда.

Лев Семеныч, наши души

быстротечны, как вода.

Быстротечны, быстроходны,

мчатся, мчатся — не догнать…

Ярость, Лева, благородна,

но бессмысленна, видать.

<…>

13. Мрак да враг. Да щи, да каша

Грозно смотрит таракан.

Я люблю Россию нашу.

Я пропал, и ты не пан.

Я люблю Россию, Лева,

край белеющих берез,

край погибели пуховой,

рваных ран, да пьяных слез.

Тараканы в барабаны,

вошки-блошки по углам.

И мерещатся в тумане

пролетарии всех стран.

И в сыром ночном бурьяне

заплутав, орет гармонь.

Со свинчаткою в кармане

ходит-бродит Угомон.

Бьют баклуши. Бьют кого-то.

Нас пока еще не бьют.

Бьют в господские ворота,

только им не отопрут.

Мрак да злак, да футы-нуты,

флаг-бардак, верстак-кабак,

елки-палки, нетто-брутто,

марш-бросок, пиздык-хуяк,

сикось-накось, выкрась-выбрось,

Сивцев Вражек, иван-чай,

Львов-Хабаровск, Кушка-Выборг,

жди-пожди, да не серчай!

Тройка мчится, тройка скачет

в рыжей жиже по весне,

злого ямщика хуячит

злой фельдъегерь по спине.

По долинам и по взморьям,

рюмка колом, комом блин.

Страшно, страшно поневоле

средь неведомых равнин!..

<…>

17. Было ж время — процветала

в мире наша сторона!

В Красном уголке, бывало,

люд толпился дотемна!

Наших деток в средней школе

раздавались голоса

Жгла сердца своим глаголом

свежей «Правды» полоса.

Нежным светом озарялись

стены древнего Кремля.

Силомером развлекались

тенниски и кителя.

И курортники в пижамах

покупали виноград.

Креп-жоржет носили мамы.

Возрождался Сталинград.

В светлых платьицах с бантами

первоклассницы смешно

на паркетах топотали,

шли нахимовцы в кино.

В плюшевых жакетах тетки.

В теплых бурках управдом.

Сквозь узор листвы нечеткий

в парке девушка с веслом.

Юной свежестью сияла

тетя с гипсовым веслом

и, как мы, она не знала,

что обречена на слом.

<…>

23. Осененные листвою,

небольшие мы с тобой.

Но спасемся мы с тобою

Красотою, Красотой,

Добротой и Правдой, Лева,

Гефсиманскою слезой,

влагой Канскою багровой,

превращенною водой!

Дьявол в черном коленкоре

рыльце лапками укрыл!

Злого гада Свет с Фавора

ослепил и оскопил!

Энтропии злые бесы

убегают наутек!

Он воистину воскресе!

Поцелуемся, дружок!

Пусть мы корчим злые рожи,

пусть кичимся злым умом,

на гусиной нашей коже

Агнца светлое клеймо!

И глядит ягненок гневный

с Рафаэлева холста,

и меж черных дыр вселенной

нам сияет Красота!

Мы комочки злого праха,

но душа — теплым-тепла!

Пасха, Лев Семеныч, Пасха!

Лева, расправляй крыла!

Пасха, Пасха, Лев Семеныч!

Светлой новости внемли!

Левушка, тверди каноны

клейкой зелени земли!

В Царстве Божием, о Лева,

в царствии грядущем том

Лева, нехристь бестолковый,

спорим, все мы оживем!

24. Кончен пир. Умолкли хоры.

Лев Семеныч, кочумай.

Опорожнены амфóры.

Весь в окурках спит минтай.

Не допиты в кубках вины.

На главе венок измят.

Файбисовича картины

пересмотрены подряд.

Кончив пир, мы поздно встали,

ехать в Люберцы тебе.

Звезды на небе сияли.

Песня висла на губе.

Как над этим дольным чадом

в горнем выспреннем краю,

отвечая смертным взглядам,

звезды чистые поют.

Звезды чистые мерцают

над твоею головой.

Что они нам предвещают?

Я не в курсе, дорогой.

Чистых голосов мерцанье

над сияньем автострад.

До свиданья, до свиданья!

Я ни в чем не виноват!

До свиданья! До свиданья!

Пусть впритык же пиздец,

но не лжет обетованье,

но не тщетно упованье,

но исполнятся Писанья!

А кто слушал — молодец.

1987

studfiles.net

Борис Орехов — Несвоевременные мысли Анатолия Яковлева



Филология

Philologia

Филология. Лингвистика. Литературоведение

Опубликовано в журнале «Бельские просторы» (2006, №12)

173

Кончина любого человека преждевременна. Но Анатолий Яковлев умер даже подчёркнуто «не вовремя». История, задавшая образец в Торквато Тассо, которого не успели увенчать лавром в Риме, по своему обыкновению повторилась в другом масштабе: Яковлеву не хватило недели, чтобы увидеть свою первую книгу. Затем появилась вторая, может быть, появятся ещё. Но всё уже произошло:

Свершилось! Я стою над бездной роковой И не вступлю при плесках в Капитолий; И лавры славные над дряхлой головой Не усладят певца свирепой доли.1

Как бы спохватившись, о Яковлеве начинают писать в местных журналах и газетах. 2 «Кардинал Цинтио (или Чинцио) объявил Риму, что воздвигнет поэту великолепную гробницу. Два оратора приготовили надгробные речи, одну латинскую, другую италиянскую. Молодые стихотворцы сочиняли стихи и надписи для сего памятника. Но горесть кардинала была непродолжительна, и памятник не был воздвигнут. В обители св. Онуфрия смиренная братия показывает и поныне путешественнику простой камень с этой надписью: „Torquati Tassi ossa hie jacent“ [‘Здесь лежат кости Торквато Тассо’ (лат.)]. Она красноречива». 3

Будет ли продолжительной скорбь по Анатолию Яковлеву современных кардиналов, предсказать мы не берёмся. А вот в том, почему поэт оказался невостребован при жизни, разобраться можно.

Самая очевидная причина глухоты публики — это несвоевременность представления ей плодов творчества. Стихи Тютчева, напечатанные в пушкинском «Современнике» остались незамеченными, потому что в России того времени наблюдался существенный спад интереса к поэзии вообще. И только Некрасов в 1851 году напомнил о забытом стихотворце, вернув ему интерес читателей. Европе потребовалось десять лет, чтобы сначала построить тоталитарные государства, ужаснуться их мрачным фасадом, а уже потом по-настоящему вдумчиво прочесть и понять Кафку. Есть и обратные примеры. Не секрет, что существуют поэты завтрашнего дня и поэты дня вчерашнего. Анатолий Яковлев как раз тот самый случай. Он не только ушёл из жизни, но и писал «не тогда».

Время расцвета его поэтического таланта — это время всепоглощающей иронии, которой литература пыталась оградить себя, а после и вовсе очиститься от тяжёлого (потому что под завязку нагруженного идеологией), но главное — насквозь фальшивого литературного официоза: от романов на производственную тематику и бодрых стихов про вечно молодой комсомол. Первейший поэтический насмешник новой России Тимур Кибиров иронизирует сначала над советским дискурсом (поэма «Жизнь К. У. Черненко»):

Вот гул затих. Он вышел на подмостки. Прокашлявшись, он начал: «Дорогие товарищи! Наш пленум посвящён пятидесятилетию событья значительного очень…»4

Затем с почти раблезианским запалом переключается на всё что попадает в сферу его внимания. Ирония сквозит в каждой строке и, в конце концов, затекает на устах, превращаясь в кривую ухмылку:

И надежнее всех дезинфекций галилейское это вино,

174

что текло по усам, не попало в искривленный ухмылкою рот.

Позже это назовут постмодернизмом, но в тот момент так выражала себя неминуемая реакция на сложившуюся литературную ситуацию, в которой читатели не хотели, а писатели не могли жить по-прежнему.

Потому Кибиров и становится поэтическим героем времени. Олег Лекманов совсем недавно сформулировал эту мысль со всей ясностью: «Хорошо помню, как в конце 80-х годов мы с друзьями открыли для себя стихи Тимура Кибирова. Это было ощущение, близкое к счастью: появился наш поэт. Наши мечты, нашу ненависть, наши страхи, наши кухонные разговоры он отчеканил во времяустойчивые, потому что — стихотворные, строки. Он стал голосом нашего и предыдущего поколений, сказал за нас то, что мы должны были сказать, но по косноязычию не умели». 5

Будь Яковлев таким же, может быть, и ему удалось бы «попасть в волну», вовремя стать замеченным, но его путь был иным. И как Эдип у Софокла, Яковлев не отказывался от времени, в которое, как и все мы, жил не вполне по своей воле. «Все дела людей детерминированы обстоятельствами, свобода воли — иллюзия, и единственное, в чем человек волен, — это свободно принимать ответственность за несвободные поступки». 6 Постмодернист этой ответственности избегает. Симптоматично, что смеяться Яковлев предпочитает как раз над насмешниками постмодернистами, как в стихотворении «Постмодерн»:

— доедет ли Пушкин из петербурга в москву не заправляясь дорогою? — а чего не доехать с двумя-то баками?

постмодерн — квадратура седьмого круга неба эх блаватская бабка blah-blah-blah! от теософии я тоже люблю езду в незнаемое но не на собаках

утро вечера мудренее но не на полшестого а что пьяному море то плохому танцору по колено

завязал я с выпивкой узелок на память гордиев мачете мне мачете! — реплика ЧАТского персонажа сетературы шекспир У бросил на драматическое искусство тень отца гамлета

опустился топор басурманский и растёкся баян мыслию по древу.

Анатолию Яковлеву не чужда ирония, но она не становится стихообразующей. Для него поэзия «не читки требует с актёра, а полной гибели всерьёз»:

Станет тебе Она ангелом мести За холостяцкие дни. Но отчего-то умрете вы вместе - Как приговорены.

Неразделимы на две половины, Те, что друг друга смогли Выдумать из космической глины На лоскуте Земли.

Финальный образ очень показателен, он встречается у Яковлева ещё несколько раз, непременно завершая собой стихотворение:

И разлетаемся домой Под мировыми сквозняками. И не цепляемся руками За неделимый шар земной.

Интерес этого образа в том, что он помогает понять, какая эпоха могла бы быть родной для Яковлева хотя бы в поэтическом смысле. Это 60-е. Литература «шестидесятников» сильно скомпрометировала себя в девяностых годах. С бывших героев сопротивления советскому режиму слетел флёр бунтарства, выяснилось, что их показной нон-конформизм либо явным образом противоречит прочно засевшему в них «соглашательству», либо обусловлен какими-то личными обидами. «Я не представляю своей жизни, своей поэзии и каждого своего слова без коммунизма», — пытался отстоять себя 7 марта 1963 г. Андрей Вознесенский на встрече руководителей партии с деятелями искусства. За этими открытиями разом потускнели и их поэтические достижения. А уж попытки угнаться в

181

стихе за реалиями рубежа веков выглядят совсем жалкими: ни поэма об Интернете («Чат молчанья»), ни стихи о терактах («…русские дома без середин»), написанные для газет и вместе с газетами становящиеся обёрткой для овощей и рыбы, уже мало кого трогают по-настоящему и, что понятно для овощей, но непростительно для стихов, имеют срок годности. Поэтому написавший о Яковлеве как о «шестидесятнике» рискует навлечь на себя гнев тех, кто хранит память об уфимском поэте. Но сходства нельзя не заметить.

Конечно, образ Яковлева-человека не похож на образ Вознесенского: никакой одиозности и позёрства. Конечно, Яковлев не похож на Вознесенского поэтически: совсем другая специфика рифмы, другие ритмические рисунки, всё написано по-другому и для других. Но на фоне этого контраста ещё ярче предстаёт каждый раз замеченное (пусть и мимолётное) идейное сходство, которое вряд ли возможно будет списать только лишь на общепоэтические фигуры. Так, многие стихотворения Вознесенского строятся по одной схеме: начав с частного случая, неприметного факта, доступного лишь внимательному взгляду, пройдя по извилистым путям подчас парадоксальных размышлений, поэт делает вывод обязательно планетарного масштаба:

Слоняюсь под Новосибирском, где на дорожке к пустырю прижата камушком записка: «Прохожий, я тебя люблю!» <…> И как цена боёв и риска, чек, ярлычочек на клею, к Земле приклеена записка: «Прохожий, я тебя люблю!»

Зарисовка о появлении в Москве арбузов вырастает снова до размеров небесного тела:

И так же весело и свойски, как те арбузы у ворот - земля мотается в авоське меридианов и широт!

А вернее сказать, это Земля сжимается до обозримого бытового предмета. Таков был взгляд той эпохи: только-только запустившего в космос спутник и Гагарина человек успел поверить, что Вселенная — это его дом, в котором у него есть полное право устраиваться по собственному вкусу. «Изменение масштабов и пропорций было подготовлено заранее. С 1 января вступила в действие денежная реформа, в 10 раз укрупнившая рубль. 12 апреля выше всех людей в мировой истории взлетел Юрий Гагарин, за полтора часа обогнувший земной шар, что тоже оказывалось рекордом скорости. В сознании утверждалось ощущение новых пространственно-временных отношений», — так описывают модель восприятия мира шестидесятника П. Вайль и А. Генис. 7 Не случайно, что то же пространственно-временное видение обнаруживается и у Яковлева. Да и Гагарин для него актуальная тема:

презрев ньютонову с землей взаимосвязь звезда взмывала по кривой, что родилась!

прокисли мотыли во рту у рыбаков… А Юрий взрезал высоту - и был таков.

«Боль и ответственность за всё на свете были насущной необходимостью для тогдашнего поколения поэтов». 8 Вот и Яковлев, как мы уже говорили, ответственности не боится:

Господи, суди меня, суди, Что причастье выплюнул в угаре. Говорю: икарову — икарье. Ослепило солнце впереди.

Яковлев в своих стихах был ближе к тем мыслям, которые наполняли атмосферу шестидесятых годов, он был ближе к шестидесятникам, чем к современникам.

Наверное, такому положению вещей и не следовало бы удивляться. В любое время найдутся авторы-традиционалисты, не стремящиеся идти в ногу с эпохой, а лучше и глубже передающие свои ощущения в формах, кажущихся в их дни давно себя изжившими. И такая позиция вовсе не должна казаться недостойной, такие поэты просто луч-

181

ше других понимают, что механизм культуры — это механизм наследования. Но, во-первых, Яковлев не повторяет за шестидесятниками, он просто сохраняет в себе и воплощает в стихах ощущение той невозвратной эпохи. Как раз используемые им поэтические формы даже шестидесятникам показались бы давно устаревшими. Никаких «микрофонных» рифм, вроде «старея — стихотворения», «казнимую — корзину», ритм — мерный классический дольник без ухищрений, вроде «лесенки», а не рваный тактовик Вознесенского и Евтушенко. Формально ничто не напоминает о внешнем виде стадионной поэзии шестидесятников. Тем удивительнее тематические и образные переклички.

А во-вторых, Яковлев не игнорирует современной литературы, но все эксперименты совершает не в стихах, а в прозе. Его роман «Время падения с Луны», удивительное совмещение повествовательных и лирических форм, придуманных самим же автором травестийных эпиграфов, принадлежит другому крылу литературы, другому времени, но тому же самому автору, который непостижимым образом сумел до неузнаваемости преобразить свою стилистику. «…опрокинешь пивка и шляешься себе по Интернету… пока не наткнёшься на сайт WWW.mina.bah…», «Лев Толстой не признавал музыки Сурикова, в свою очередь Суриков не признавал картин Толстого. Как они уживались в своём XIX век — загадка». Гротеск и ирония — два опорно-направляющих начала «Времени падения с Луны» кажутся весьма далёкими от поэтики стихов того же автора. Может быть, это был знак движения в сторону своего времени. Не попытка угнаться за ним, нет, а просто осознание долга времени. Движение, которого Анатолий Яковлев завершить не успел.

1Батюшков К. Н. Опыты в стихах и прозе. — М.: Наука, 1977. — С. 327. 2Муслимов Д. Анатолий Яковлев «Время падения с Луны» // Гипертекст. — 2006. — №4. — С. 22. 3Батюшков К. Н. Опыты… С. 332–333. 4Кибиров Т. Стихи. — М.: Время, 2005. — С. 680. 5Лекманов О. Тимур Кибиров глазами человека моего поколения // Новый мир. — 2006. — № 9. 6 «Читать меня подряд никому не интересно…»: Письма М. Л. Гаспарова к Марии-Луизе Ботт, 1981–2004 гг. // Новое литературное обозрение. — 2006. — № 77. 7Вайль П., Генис А. 60-е: Мир советского человека. — М.: Новое литературное обозрение, 1998. — С. 15. 8Там же. — С. 35.

nevmenandr.net

Читать онлайн "Сантименты" автора Кибиров Тимур - RuLit

«Ну, Леня, не балуйся! Ну, минутку

дай полежать еще» — «Вставай, засоня!

И, слушай, помоги мне ради бога...»

— «Что, снова галстук?» — «Ничего смешного не вижу...» — «Эх, ты, Ленька, Ленька!

Вот я не стану помогать, хорош ты будешь! То-то будет радость приятелям американцам. Что?

Боишься, а?» — «Да ладно тебе. Костя.

Типун тебе на длинный твой язык!»

— «Ну, ну, я пошутил. Давай свой галстук. Учись, пока я жив».

ХРИСТОЛОГИЧЕСКИЙ диптих

Часть 1

Розы цветут. Красота, красота' Скоро узрим мы младенца Христа!

АНДЕРСЕН

Тускло светит звезда Чернобыль.

В этом свете почудилось мне: Джугашвили клинок обнажил, гулко скачет на Бледном Коне.

Ты прости, я, быть может, не прав. Может, это не правда еще.

Говорят, что, крылом воссияв, защитит нас небесный Хрущев.

Только это, прости, ерунда!

Вон, любуйся, Хрущев твой летит в сонме ангелов бездны сюда, мертвой лысиной страшно блестит!

До чего же огромны они!

Легионом их в книге зовут.

И в моей голове искони они скачуг и песню поют.

Это есть наш единственный бой.

Мы уже проиграли его.

Видишь, Сталин такой молодой.

Нету против него никого.

Ты прости и не слушай меня.

Много лет я уже одержим.

И в пустые глазницы Коня я гляжусь и дрожу перед ним.

Разверзаются ада врата.

И уже никого не найти,

кто бы спрятал младенца Христа

под рубахой на потной груди.

Смейся, смейся, не слушай меня. Страхом, видимо, я ослеплен.

Но во тьме мне предстал Сатана. Я-то знаю, как выглядит он!

Не политика это, клянусь!

Ну, причем же политика тут!

Мне приснился младенец Иисус.

Я-то знаю, его предадут.

Не политика это, дурак!

Ну, когда наконец ты поймешь — Он в яслях беззащитен и наг,

Он опять пропадет ни за грош!

И тогда ты поймешь, наконец,

И тогда, наконец, заорешь! Надвигается полный конец!

Мы с тобой пропадем ни за грош...

Вновь пробили куранты в Кремле. Вновь по первой программе футбол. Вновь петух прокричал на заре.

И отрекшийся встал и пошел.

Часть 2

Ты сегодня в новом платье цвета — ах! — морской волны. Как златой песок Ривьеры волосы озарены.

Вся ты, как круиз беспечный вдоль брегов Европы той, той Отчизны нашей вечной, где не будем мы с тобой.

Ну, не будем и не надо.

Ну, не надо, ну, пойдем!

По заброшенному саду мы гуляем и поем.

Мы поем и по тропинке вслед за бабочкой идем.

Мы с тобой — как на картинке. Мы о будущем поем.

И ничто нас не разлучит, даже мать-сыра земля, ибо смысл ея летучий нам открыли тополя.

Солнце-клеш, какое счастье несмотря на смерть и страх. Словно первое причастье, вьется птица в небесах.

Птица Божья, птица Божья, пой, не бойся, ты права!

Нежно гладит нашу кожу золотая синева.

Потому что мы ячейка Царства Будущей Любви!

Зря кривит судьба-злодейка губы тонкие в крови.

Мы поем с тобой, гуляем в синеве, в листве, в траве. Потому что твердо знаем окончательный ответ:

Глупости, что все проходит! Глупости, не верь, дружок!

Все вернется нам в угоду в свой, уже недолгий, срок.

Все еще прекрасней станет (как вода на свадьбе той) под легчайшими перстами, что слепили нас с тобой.

Так гляди, гляди на лето, на заросший этот сад, на счастливый полдень этот, словно много лет назад.

Сердце, сердце, грозным строем встали беды пред тобой!

Пой, не бойся, Бог с тобою! Ничего не бойся, пой!

Цвет морской волны прохладной, золото российских нив, чистый-чистый, беспощадный, с детства памятный мотив!

И Европа наша с нами, и Россия часть ее, и святое наше знамя — платье новое твое!

ПОЭМА «ЖИЗНЬ К.У.ЧЕРНЕНКО»

Глава V

РЕЧЬ ТОВАРИЩА К.У.ЧЕРНЕНКО

на Юбилейном Пленуме Союза писателей СССР 25 января 1984 года (по материалам журнала «Агитатор»)

Вот гул затих. Он вышел на подмостки. Прокашлявшись, он начал: «Дорогие товарищи! Наш пленум посвящен пятидесятилетию событья значительного очень...» Михалков, склонясь к соседу, прошептал: «Прекрасно он выглядит. А все ходили слухи, что болен он». — «Тс-с! Дай послушать.» «... съезда писателей советских, и сегодня на пройденный литературой путь мы смотрим с гордостью. Литературой, в которой отражение нашли ХХ-го столетия революционные преобразования!» Взорвался аплодисментами притихший зал. Проскурин неистовствовал. Слезы на глазах у Маркова стояли. А Гамзатов, забывшись, крикнул что-то по-аварски, но тут же перевел: «Ай, молодец!»

Невольно улыбнувшись, Константин Устинович продолжил выступленье.

Он был в ударе. Мысль, как никогда, была свободна и упруга. «Дело, так начатое Горьким, Маяковским,

www.rulit.me

rulibs.com : Наука, Образование : Научная литература: прочее : ПОЭМА ЖИЗНЬ К.У.ЧЕРНЕНКО : Timur Kibirov : читать онлайн : читать бесплатно

ПОЭМА «ЖИЗНЬ К.У.ЧЕРНЕНКО»

Глава IV РАДИ ЖИЗНИ НА ЗЕМЛЕ

С 1977 года он — кандидат в члены Политбюро, а с 1978 года — член Политбюро ЦК КПСС. Депутат Верховного Совета СССР 7-10 созывов. Депутат Верховного Совета РСФСР 10-го созыва. КУ.Черненко был членом советской делегации на международном Совещании по безопасности и сотрудничеству в Европе (Хельсинки, 1975 г.).

«Агитатор» 1984, №5

«Вставай-ка, соня! Петушок пропел!»

Сон, уносящий нашего героя в былые дни, в спортзал, где проходили соревнованья, прерван был шутливым приветствием. «Тьфу, черт! Уже 12!

Как я заспался». — «Да немудрено! Легли-то мы под утро, но зато каков доклад-то! Я перечитал его сейчас — и даже не поверил, что это мы с тобою сочинили.

Ну уж теперь повертятся они!»

— «Да, господину Форду нынче не позавидуешь». — «Ну ладно, пожалел! Они бы нас не очень пожалели будь воля их... А ну вставай, лентяй!»

И Брежнев резко сдернул одеяло.

«Ну, Леня, не балуйся! Ну, минутку

дай полежать еще» — «Вставай, засоня!

И, слушай, помоги мне ради бога...»

— «Что, снова галстук?» — «Ничего смешного не вижу...» — «Эх, ты, Ленька, Ленька!

Вот я не стану помогать, хорош ты будешь! То-то будет радость приятелям американцам. Что?

Боишься, а?» — «Да ладно тебе. Костя.

Типун тебе на длинный твой язык!»

— «Ну, ну, я пошутил. Давай свой галстук. Учись, пока я жив».

ХРИСТОЛОГИЧЕСКИЙ диптих

Часть 1

Розы цветут. Красота, красота' Скоро узрим мы младенца Христа!

АНДЕРСЕН

Тускло светит звезда Чернобыль.

В этом свете почудилось мне: Джугашвили клинок обнажил, гулко скачет на Бледном Коне.

Ты прости, я, быть может, не прав. Может, это не правда еще.

Говорят, что, крылом воссияв, защитит нас небесный Хрущев.

Только это, прости, ерунда!

Вон, любуйся, Хрущев твой летит в сонме ангелов бездны сюда, мертвой лысиной страшно блестит!

До чего же огромны они!

Легионом их в книге зовут.

И в моей голове искони они скачуг и песню поют.

Это есть наш единственный бой.

Мы уже проиграли его.

Видишь, Сталин такой молодой.

Нету против него никого.

Ты прости и не слушай меня.

Много лет я уже одержим.

И в пустые глазницы Коня я гляжусь и дрожу перед ним.

Разверзаются ада врата.

И уже никого не найти,

кто бы спрятал младенца Христа

под рубахой на потной груди.

Смейся, смейся, не слушай меня. Страхом, видимо, я ослеплен.

Но во тьме мне предстал Сатана. Я-то знаю, как выглядит он!

Не политика это, клянусь!

Ну, причем же политика тут!

Мне приснился младенец Иисус.

Я-то знаю, его предадут.

Не политика это, дурак!

Ну, когда наконец ты поймешь — Он в яслях беззащитен и наг,

Он опять пропадет ни за грош!

И тогда ты поймешь, наконец,

И тогда, наконец, заорешь! Надвигается полный конец!

Мы с тобой пропадем ни за грош...

Вновь пробили куранты в Кремле. Вновь по первой программе футбол. Вновь петух прокричал на заре.

И отрекшийся встал и пошел.

Часть 2

Ты сегодня в новом платье цвета — ах! — морской волны. Как златой песок Ривьеры волосы озарены.

Вся ты, как круиз беспечный вдоль брегов Европы той, той Отчизны нашей вечной, где не будем мы с тобой.

Ну, не будем и не надо.

Ну, не надо, ну, пойдем!

По заброшенному саду мы гуляем и поем.

Мы поем и по тропинке вслед за бабочкой идем.

Мы с тобой — как на картинке. Мы о будущем поем.

И ничто нас не разлучит, даже мать-сыра земля, ибо смысл ея летучий нам открыли тополя.

Солнце-клеш, какое счастье несмотря на смерть и страх. Словно первое причастье, вьется птица в небесах.

Птица Божья, птица Божья, пой, не бойся, ты права!

Нежно гладит нашу кожу золотая синева.

Потому что мы ячейка Царства Будущей Любви!

Зря кривит судьба-злодейка губы тонкие в крови.

Мы поем с тобой, гуляем в синеве, в листве, в траве. Потому что твердо знаем окончательный ответ:

Глупости, что все проходит! Глупости, не верь, дружок!

Все вернется нам в угоду в свой, уже недолгий, срок.

Все еще прекрасней станет (как вода на свадьбе той) под легчайшими перстами, что слепили нас с тобой.

Так гляди, гляди на лето, на заросший этот сад, на счастливый полдень этот, словно много лет назад.

Сердце, сердце, грозным строем встали беды пред тобой!

Пой, не бойся, Бог с тобою! Ничего не бойся, пой!

Цвет морской волны прохладной, золото российских нив, чистый-чистый, беспощадный, с детства памятный мотив!

И Европа наша с нами, и Россия часть ее, и святое наше знамя — платье новое твое!

ПОЭМА «ЖИЗНЬ К.У.ЧЕРНЕНКО»

Глава V

РЕЧЬ ТОВАРИЩА К.У.ЧЕРНЕНКО

на Юбилейном Пленуме Союза писателей СССР 25 января 1984 года (по материалам журнала «Агитатор»)

Вот гул затих. Он вышел на подмостки. Прокашлявшись, он начал: «Дорогие товарищи! Наш пленум посвящен пятидесятилетию событья значительного очень...» Михалков, склонясь к соседу, прошептал: «Прекрасно он выглядит. А все ходили слухи, что болен он». — «Тс-с! Дай послушать.» «... съезда писателей советских, и сегодня на пройденный литературой путь мы смотрим с гордостью. Литературой, в которой отражение нашли ХХ-го столетия революционные преобразования!» Взорвался аплодисментами притихший зал. Проскурин неистовствовал. Слезы на глазах у Маркова стояли. А Гамзатов, забывшись, крикнул что-то по-аварски, но тут же перевел: «Ай, молодец!»

Невольно улыбнувшись, Константин Устинович продолжил выступленье.

Он был в ударе. Мысль, как никогда, была свободна и упруга. «Дело, так начатое Горьким, Маяковским,

Фадеевым и Шолоховым, ныне продолжили писатели, поэты...»

И вновь аплодисменты. Евтушенко, и тот был тронут и не смог сдержать наплыва чувств. А Кугультинов просто лишился чувств. Распутин позабыл на несколько мгновений о Байкале и бескорыстно радовался вместе с Нагибиным и Шукшиным. А рядом Берггольц и Инбер, как простые бабы, ревмя ревели. Алигер, напротив, лишилась дара речи. «Ка-ка-ка...» — Рождественский никак не мог закончить.

И сдержанно и благородно хлопал Давид Самойлов. Автор «Лонжюмо» платок бунтарский с шеи снял в экстазе, размахивая им над головой.

«Му-му-му-му» — все громче, громче, громче ревел Рождественский. И Симонов рыдал у Эренбурга на плече скупою солдатскою слезой. И Пастернак смотрел испуганно и улыбался робко — ведь не урод он, счастье сотен тысяч ему дороже. Вдохновенный Блок кричал в самозабвении: «Идите!

Идите все! Идите за Урал!»

А там и Пушкин! Там и Ломоносов!

И Кантемир! И Данте! И Гомер!..

Ну, вот и все. Пора поставить точку и набело переписать. Прощай же, мой Константин Устинович! Два года, два года мы с тобою были вместе.

Бессонные ночные вдохновенья

я посвящал тебе. И ныне время

проститься. Легкомысленная муза

стремится к новому. Мне грустно, Константин

Устинович. Но таковы законы

литературы, о которой ты

пред смертью говорил... Покойся с миром

до радостного утра, милый прах.

rulibs.com

Тридцать лет назад - „Ich bin wie ich bin. Die einen kennen mich, die anderen können mich.“

ушёл из жизни выдающийся партийный и государственный деятель, патриот и интернационалист, последовательный борец за торжество идеалов коммунизма и мира на земле, ангел-хранитель истинно русских людей Черненко К.У.

И шо? Хоть бы одно доброе слово раздалось из дружных рядов потреотической опчественности.

Решил компенсировать:

Тимур КибировПОЭМА «ЖИЗНЬ К .У.ЧЕРНЕНКО»

Глава I ПАСТУШОК

Константин Устинович Черненко родился 24 сентября 1911 года в деревне Большая Тесь Новоселовского района Красноярского края, русский. Член КПСС с 1931 года. Образование высшее—окончил педагогический институт и высшую школу парторганизаторов при ЦК ВКГ1 /б/.Трудовую жизнь К.У. Черненко начал с ранних лет, работая по найму у кулаков.«Агитатор» 1984, №5

«Ах, ты, гаденыш, так?!» Огромной пятернею,покрытой рыжим волосом, схвативза ухо пастушка, Панкрат Акимычдругой рукою вожжи уж занеснад худенькой, но гордою фигуркой...«Панкратушка, не надо!» — слабый голосраздался, — Милостивец, пощади!Дитя ведь неразумное, сиротка.Что хошь проси...» — «Уйди, старик, а то, час неровен, задену и тебя.Все вы, Черненки, шельмы и смутьяны.Вот я уряднику...» — «Родимый, не губи! Ну, хочешь душу отвести, — меня, меня уж лучше, старого». Седой как лунь старик встал на колени, плача перед мучителем. «Встань, дедушка! Не смей! Не унижайся!!» — «Ничего, внучок.Знать, так уж на роду написано...» Ударомсмазного сапога отброшен наземь в густую жижу скотного двора, старик затих. Лишь струйка крови алой текла по седине. И прямо в небо, в бесстрастное, невнемлющее небо глаза смотрели — нет, не с укоризной, с каким-то детским удивленьем... «Деда! Родимый!» — Костя, вырвавшись, припал к родной груди. — Ну, деда! Ну, родимый!»... Панкрат Акимыч, тяжело дыша сивушным перегаром, осовело глядел на дело рук своих... «Ты — сволочь! Ты — гад проклятый!» Слабенькой ручонкой вцепился Костя в бороду убийцы.Но был отброшен, — раз, и два, и три, в слезах, в грязи, в крови... Но тут раздался спокойный голос: «Что тут происходит?»— «Тебе-то что? Ступай-ка стороной!А то очки-то и разбить недолго!»— «Молчать, кулак!» И браунинг направленна брюхо необъятное в жилетке,и юноша в студенческой тужурке,но с красным бантом, тою же вожжею ручищи крепко вяжет мироеду.А после, гладя Костю по головке, спокойно говорит: «Вот так-то, брат»...

И много лет спустя, уже в тридцатых,увлекшись самбо, Константин Устиныч,в критический момент, когда противникуже готов был бросить на лопаткиего, всегда старался вспомнить запахсивушный, взгляд тупой и ощущеньебессилья пред огромным кулаком.И ненависть ему давала силыне только устоять, но победить.

Глава II

У ДАЛЕКИХ БЕРЕГОВ АМУРА

Вся его дальнейшая трудовая деятельность связана с руководящей работой в комсомольских, а затем в партийных органах. В 1929-1930 годах К.У. Черненко заведовал отделом пропаганды и агитации Новоселовского райкома ВЛКСМ Красноярского края. В 1930 году он пошел добровольцем в Красную Армию. До 1933 года служил в пограничных войсках, былсекретарем партийной организации пограничной заспшвы.«Агитатор» 1984, №5

Благоухала ночь раздольным разнотравьем.«Прекрасный будет день!» — подумал он,сворачивая в сторону заставы...Он видел Млечный путь над головойи слушал пенье птиц ночных, и думалпод гул мотора: «Интересно, какпрошел смотр-конкурс... Надо бы назавтрасобрать актив... Двадцатого субботникв подшефной школе... До чего ж некстатипришлось уехать мне, не вовремя, ей-богу.Но что тут будешь делать? Если впрямьу Пацюка дизентерия — шуткиплохие — вся застава слечь могла.Дня через два подъехать надо в городи навестить его». Огромная лунаплыла над ним, скрываясь в темной хвоеи снова появляясь. Тишинав лесу царила, лишь ночная птица...Но тут он встрепенулся. Отчего жтак тихо? Ведь уже видна застава.И нет перед казармой никого...Ему тревожно стало. Отгоняянепрошенные мысли, увеличилон скорость, и, подъехав к КПП,он торопливо соскочил с седламотоциклета, по крыльцу протопали бросился к дежурному: «Да что туту вас в конце концов...» и вдруг осекся,увидев два чужих раскосых глаза,уставленные на него в упор.И третий — круглый револьверный глаз.И, поднимая руки, он успелувидеть распростертого у стенкив нелепой позе старшину и проводоборванный. И дальше все случилосьмгновенно — отработанным ударомноги оружье выбить и связать.В окошко разглядеть других. Спокойнопересчитать их: 25. Ползкомпробраться на крыльцо. Лежать недвижно,И, улучив момент, с гранатой, с криком:«На землю, гады!» в комнату влететьи запереть десятерых в подвале.И, боль почувствовав в плече, ругнуться,Отстреливаясь и уже слабея,взбираться на чердак. «Ага, ещеодин готов! Врешь, сука, не возьмешь!Черненки не сдаются!» И отброситьнаган ненужный, даже для себяпоследнего патрона не оставив.И, истекая кровью, отбиваться(успев подумать: «Вот как пригодилисьзанятья самбо»). И, уже теряясознание, последнему врагусдавить кадык предсмертной хваткой...

Посленарод об этом песню сложит, новсе перепутает и приплетет танкистовкаких-то и разведку. А летелите самураи наземь под напоромпростого партсекретаря.

Глава III

В СПИСКАХ НЕ ЗНАЧИЛСЯ

После окончания службы в армии К.У.Черненко работал в Красноярском крае: заведующим отделом пропаганды и агитации Новоселовского и Уярского райкомов партии, директором Красноярского краевого дома партийного просвещения, заместителем заведующего отделом пропаганды и агитации, секретарем Красноярского крайкома партии.С 1943 года КУ.Черненко учится в Высшей школе парторганизаторов при ЦК ВКП 161.По окончании учебы с 1945 года работает секретарем Пензенского обкома партии.«Агитатор» 1984, №5

«Ну, здравствуй, Костя, друг! Прости, что долго не отвечал— ей-богу ни секундысвободной не было — мы перешли всем фронтомв контрнаступленье... Фрицы уж не те,что в сорок первом, — пачками сдаются.Но все же тяжко, Костя, ох, как тяжко,дружище... Я был ранен в рукопашной,и, честно говоря, когда б не ты,когда бы не твои уроки самбо,могло б и хуже кончиться... Послушай,ты что там мелихлюндию разводишь?Ну, что за глупость в голову ты вбил?И Сталин прав, что отчитал тебя(хотя, конечно, крут он, ох, как крут!)Не стыдно ли такую дичь нести —«Я не могу смотреть в глаза детейи женщин!» Костя, милый, да пойми же— ты там, в тылу, для фронта сделал больше,чем тысячи бойцов!.. Да ты ли это?Ведь это малодушие, пойми.Твой долг быть там, где ты всего нужнеедля дела нашего. И все!А помнишь, брат,как мы удили на Пахре в то лето?И ты еще учил меня варитьуху двойную?.. Как же это былодавно. Как в сказке. Как мне не хватаеттебя сейчас! Ну, ничего, Костяш!После войны мы первым делом в отпуски к старикам моим!.. А там рыбалкатакая, доложу тебе! Ну, ладно.Пора мне закругляться. Все. Ужеартподготовка кончилась. Прощай!Жму крепко твою лапу. Не дури.Жене привет. Твой Ленька Брежнев».Тихо,задумчиво с письмом в руке сиделЧерненко. Шел четвертый год войны.

Глава IVРАДИ ЖИЗНИ НА ЗЕМЛЕ

С 1977года он — кандидат в члены Политбюро, а с 1978 года—член Политбюро ЦК КПСС. Депутат Верховного Совета СССР 7-10 созывов. Депутат Верховного Совета РСФСР 10-го созыва. КУ.Черненко был членом советской делегации на международном Совещании по безопасности и сотрудничеству в Европе (Хельсинки, 1975 г.).«Агитатор» 1984, №5

«Вставай-ка, соня! Петушок пропел!»Сон, уносящий нашего герояв былые дни, в спортзал, где проходилисоревнованья, прерван был шутливымприветствием. «Тьфу, черт! Уже 12!Как я заспался». — «Да немудрено!Легли-то мы под утро, но затокаков доклад-то! Я перечиталего сейчас — и даже не поверил,что это мы с тобою сочинили.Ну уж теперь повертятся они!»— «Да, господину Форду нынчене позавидуешь». — «Ну ладно, пожалел!Они бы нас не очень пожалелибудь воля их... А ну вставай, лентяй!»И Брежнев резко сдернул одеяло.«Ну, Леня, не балуйся! Ну, минуткудай полежать еще» — «Вставай, засоня!И, слушай, помоги мне ради бога...»— «Что, снова галстук?» — «Ничего смешногоне вижу...» — «Эх, ты, Ленька, Ленька!Вот я не стану помогать, хорошты будешь! То-то будет радостьприятелям американцам. Что?Боишься, а?» — «Да ладно тебе. Костя.Типун тебе на длинный твой язык!»— «Ну, ну, я пошутил. Давай свой галстук.Учись, пока я жив».Глава V

РЕЧЬ ТОВАРИЩА К.У.ЧЕРНЕНКОна Юбилейном Пленуме Союза писателей СССР 25 января 1984 года

(по материалам журнала «Агитатор»)

Вот гул затих. Он вышел на подмостки.Прокашлявшись, он начал: «Дорогиетоварищи! Наш пленум посвященпятидесятилетию событьязначительного очень...» Михалков,склонясь к соседу, прошептал: «Прекрасноон выглядит. А все ходили слухи,что болен он». — «Тс-с! Дай послушать.» «... съездаписателей советских, и сегодняна пройденный литературой путьмы смотрим с гордостью. Литературой,в которой отражение нашлиХХ-го столетия революци-онные преобразования!» Взорвалсяаплодисментами притихший зал. Проскуриннеистовствовал. Слезы на глазаху Маркова стояли. А Гамзатов,забывшись, крикнул что-то по-аварски,но тут же перевел: «Ай, молодец!»Невольно улыбнувшись, КонстантинУстинович продолжил выступленье.Он был в ударе. Мысль, как никогда,была свободна и упруга. «Дело,так начатое Горьким, Маяковским,Фадеевым и Шолоховым, нынепродолжили писатели, поэты...»И вновь аплодисменты. Евтушенко,и тот был тронут и не смог сдержатьнаплыва чувств. А Кугультиновпросто лишился чувств. Распутин позабылна несколько мгновений о Байкалеи бескорыстно радовался вместес Нагибиным и Шукшиным. А рядомБерггольц и Инбер, как простые бабы,ревмя ревели. Алигер, напротив,лишилась дара речи. «Ка-ка-ка...» —Рождественский никак не мог закончить.И сдержанно и благородно хлопалДавид Самойлов. Автор «Лонжюмо»платок бунтарский с шеи снял в экстазе,размахивая им над головой.«Му-му-му-му» — все громче, громче, громчеревел Рождественский. И Симонов рыдалу Эренбурга на плече скупоюсолдатскою слезой. И Пастернаксмотрел испуганно и улыбался робко —ведь не урод он, счастье сотен тысячему дороже. Вдохновенный Блоккричал в самозабвении: «Идите!Идите все! Идите за Урал!»А там и Пушкин! Там и Ломоносов!И Кантемир! И Данте! И Гомер!..Ну, вот и все. Пора поставить точкуи набело переписать. Прощай же,мой Константин Устинович! Два года,два года мы с тобою были вместе.Бессонные ночные вдохновеньяя посвящал тебе. И ныне времяпроститься. Легкомысленная музастремится к новому. Мне грустно, КонстантинУстинович. Но таковы законылитературы, о которой тыпред смертью говорил... Покойся с миромдо радостного утра, милый прах.

nimmerklug.livejournal.com

Тимур Кибиров - Возвращение из Шилькова в Коньково (педагогическая поэма)

Ну, пойдем же ради Бога!Мягко стелется дорога.Небо, ельник и песок.Не капризничай, дружок!Надо, Саша, торопиться -электричка в 10.30,следующая - через час -не устраивает нас.Так садись же на закорки,а верней, на шею, тольконе вертись и не скачи,пухлой ножкой не сучи.

Это утро так лучисто!Жаворонок в небе чистом.Ивы плещутся в реке.Песня льется вдалеке.Песня русская, родная,огневая, удалая!Это Лада ой-лю-ли,Лада Дэнс поет вдали!Над перхуровскою нивойвьется рэгги прихотливый.Из поселка Коммунаротвечает Лика Стар.

А вообще почти что тихо.Изредка промчится лихона мопеде хулиганныне дикий внук славян.И опять немолчный стрекот,ветра ропот, листьев шепот,лепет, трепет, бузина,то осина, то сосна.

Вот и осень. Хоть и жарко,хоть еще светло и ярко,но уже заветный кленна две трети обагрен.И, наверно, улетелиптицы, что над нами пели,свет-соловушка пропал.Кстати, значит, я наврал -это был не жаворонок,а, скорей всего ворона.Впрочем, тоже хороша...

Вот и я, моя душа,помаленьку затихаю,потихоньку умолкаю,светлой грустью осененв точности, как этот клен.И почти как эта лужа,только, к сожаленью, хуже,отражаю я листву,нас с тобою, синеву,старика, который тащитжердь из заповедной чащи,не страшася лесника,кучевые облака,солнце Визбора лесное,и, конечно, под сосноюразложившийся пикник,блеск стекла в руках у них,завтрак на траве туристов,неопрятных гитаристов,дребезжание струны,выделение слюныот шашлычного дымочка,запоздалые цветочки,твой вопрос и мой ответ:"Можно, пап?" - "Конечно, нет!",куст (особенно рябину),свежевырытую глинуна кладбище и т.п.,и т.д...

А вот теперьуспокойся. На погостепращуров усопших костипод крестом иль под звездойвечный обрели покой.Здесь твоя прабабка Шураи соседка тетя Нюрас фотокарточек глядят...Нет, конечно, не едятэту землянику, Саша!Здесь же предки с мамой вашиспят в земле сырой. Потомты узнаешь обо всем.Ты узнаешь, что вначалебыло Слово, но распялиНемота и ГлухотаАгнца Божьего Христа(агнец - то же, что барашек),ты узнаешь скоро, Саша,как Он нас с тобою спас...- Кто, барашек? - Ладно, Саш.Это сложно. Просто надоверить в то, что за оградой,под кладбищенской травоймы не кончимся с тобой.

Ладно, Саша. Путь наш долог.Видишь, солнце выше елок,а до Шиферной идтинам с тобою час почти.Дальше ножками, Сашура,я устал, мускулатураи дыхалка уж не те,и жирок на животенад ремнем навис противно.Медленно и непрерывноя по склону лет скольжу,и прекрасной нахожужизнь, все более прекрасной!Как простая гамма ясностало напоследок мнето, что высказать вполнея покуда не умею,то, что я пока не смеюсформулировать, мой свет,то, чего покуда нет,что скользит и ускользает,что резвится и играетв хвое, в небе голубом,в облике твоем смешном!

Вот и вышли мы из леса.Вот с недвижным интересомовцы глупые толпойпялятся на нас с тобой,как на новые ворота.Песик, лающий до рвоты,налегает на забор.Ветер носит пыль и сор.Пьет уже Вострянск субботний,безответный, беззаботный,бестолковый, вековой.Грядки с чахлою ботвой.Звуки хриплые баяна.Матюканье и блеянье.Запах хлебного вина.Это Родина. Онанеказиста, грязновата,в отдаленье от Арбатаразвалилась и лежитчушь и ересь городит.

Так себе страна. Однакоздесь вольготно петь и плакать,сочинять и хохотать,музам горестным внимать,ждать и веровать, посколькуздесь лежала треуголкаи какой-то там Парни,и, куда ни поверни,здесь аллюзии, цитаты,символистские закаты,акмеистские цветы,баратынские кусты,достоевские старушкида гандлевские чекушки,падежи и вемена!Это Родина. Онаи на самом деле наша.

Вот поэтому-то Саша,будем здесь с тобою жить,будем Родину любить,только странною любовью -слава, купленная кровью,гром побед, кирза и хром,серп и молот с топором,древней старины преданья,пустосвятов беснованье,вот и почва, щи да квас -это, Саша, не для нас!Впрочем, щи ты любишь, вроде.Ну а в жаркую погоду,что милей окрошки, Шур,для чувствительных натур?

Ох, и жарко! Мы устали.Мы почти что дошагали.Только поле перейтинам осталось. Погляди,вид какой открылся важный -поезд тянется протяжныйтам, вдали, гудит гудок,выше - рыженький дымокнад трубою комбината,горы белых химикатов,гладь погибшего прудане воскреснет никогда.А вокруг - простор открытый,на участочки разбитыйс пожелтевшею ботвойили сорною травой.Ветер по полю гуляет,лоб вспотевший овевает.Тучки ходят в вышине.Удивляются онекопошенью человечков,мол де, вечность, бесконечность,скоротечность, то да се.Зря. Неправда это все.Тучки, тучки, вы не правы,сами шляетесь куда выбез ветрил свой краткий век?Самый мелкий человекэто ого-го как много!

Вот и кончилась дорога.На платформе ждет народ.Провода звенят. И вотэлектричка налетает,двери с шумом растворяет.Мы садимся у окна.Рядом девушка однав мини-юбке. Уж настолькомини, что, когда на полкурюкзачок кладет она,мне становится видна...Гм... Прости, я не расслышал.Как? Что значит "едет крыша"?Кто так, Саша, говорит?Я?!.. Потише, тетя спит.Лучше поглядим в окошко.Вьется во поле дорожка.Дачник тащится с мешком.Дама с белым пудельком.Два сержанта на платформе(судя по красивой форме,дембеля). Нетрезвый дедв черный габардин одет.

В пастернаковском пейзажевот пакгаузы и гаражи,сосны, бересклет, волчцы,купола, кресты, венцы,Бронницы... Вот здесь когда-точуть меня из стройотрядане изгнали за дебош...Очень много в жизни все жмне досталось (см. об этомв книге "Праздник"). Я по светухаживал не мало, Саш.Смыв похабный макияж,залечив на этой рожегнойники фурункулезаи случайные чертызатерев, увидишь ты:мир прекрасен - как утенокгадкий, как больной ребенок,как забытый палимпсест,что таит Благую Вестьпод слоями всякой дряни,так что даже не охрана,реконструкция скорейсмысл и радость жизни сей!Так мне кажется...

В вагонеот людей, жары и вони,с каждой станцией дышатьвсе труднее и сдержатьраздраженье все труднее.Поневоле сатанея,злобой наливаюсь яот прикосновений потных,от поползновений рвотных,оттого, что сам такой,нехороший, небольшой.(Но открою по секрету,я - дитя добра и света.Мало, Сашенька, того -я - свободы торжество!Вот такие вот делишки).Жлоб в очках читает книжкупро космических путан."Не стреляй в меня, братан!" -слышится в конце вагонапесня из магнитофона.И ничто, ничто, ничто,и тем более никтоне поможет удержаться,не свихнуться, не поддатьсякнязю этого мирка.Разве что твоя рука,теребящая страницы"Бибигона", и ресницысантиметра полтораминимум...Уже порапробираться в тамбур, Саша.Следующая будет наша.Все. Выходим на перрон.Приготовленный жетонопускаем в щель. Садимся.Под землей сырою мчимся.Совершаем переходна "оранжевую". Вотмы и дома, мы в Коньково!Дождик сеет пустяковыйна лотки и на ларьки.На тележках челнокигоры промтоваров катят.И с плакатов кандидатыулыбаются тебе.И парнишка на трубе"Yesterday" играет плавно.И монашек православныйсобирает на собор.Девки трескают ликер,раскрутив азербайджанца.У бедняги мало шансов,видно, Саша, по всемууготовано емустопроцентное динамо...Ой, гляди, в окошке мамаждет-пождет, а рядом ТомЧерномырдин бьет хвостом(так его прозвал, Сашуля,остроумный дядя Юлий).Вот мы входим в арку, вот...нас из лужи обдаетпролетевшая машина.За рулем ее дубина.Носит он златую цепь,слушает веселый рэп.

Что ж, наверно, это дилер,или киллер, Саша, илисиловых структур боец,или на дуде игрец,словом, кто-нибудь из этих,отмороженных, погретыхжаром нынешних свобод.Всякий, доченька, уроднынче может, слава Богу,проложить себе дорогув эксклюзивный этот мир,в пятизвездочный трактир.

Эх, берут меня завидки!Шмотки, хавчик и напитки,и жилплощади чуть-чутья хотел бы хапануть.И тебе из Lego замок.И велосипед для мамы.Rothmans, а не Bond курить...Я шучу. Мы будем жить -не тужить, не обижаться,и не обижать стараться,и за все благодарить,слушаться и не скулить.

Так люби же то-то, то-то,Избегай, дружок, того-то,как советовал одинпетербургский мещанин,с кем болтал и кот ученый,и Чаадаев просвещенный,даже Палкин Николай.Ты с ним тоже поболтай.

alogritmy.livejournal.com

rulibs.com : Наука, Образование : Научная литература: прочее : ПОЭМА ЖИЗНЬ К.У.ЧЕРНЕНКО : Timur Kibirov : читать онлайн : читать бесплатно

ПОЭМА «ЖИЗНЬ К.У.ЧЕРНЕНКО»

Глава IV РАДИ ЖИЗНИ НА ЗЕМЛЕ

С 1977 года он — кандидат в члены Политбюро, а с 1978 года — член Политбюро ЦК КПСС. Депутат Верховного Совета СССР 7-10 созывов. Депутат Верховного Совета РСФСР 10-го созыва. КУ.Черненко был членом советской делегации на международном Совещании по безопасности и сотрудничеству в Европе (Хельсинки, 1975 г.).

«Агитатор» 1984, №5

«Вставай-ка, соня! Петушок пропел!»

Сон, уносящий нашего героя в былые дни, в спортзал, где проходили соревнованья, прерван был шутливым приветствием. «Тьфу, черт! Уже 12!

Как я заспался». — «Да немудрено! Легли-то мы под утро, но зато каков доклад-то! Я перечитал его сейчас — и даже не поверил, что это мы с тобою сочинили.

Ну уж теперь повертятся они!»

— «Да, господину Форду нынче не позавидуешь». — «Ну ладно, пожалел! Они бы нас не очень пожалели будь воля их... А ну вставай, лентяй!»

И Брежнев резко сдернул одеяло.

«Ну, Леня, не балуйся! Ну, минутку

дай полежать еще» — «Вставай, засоня!

И, слушай, помоги мне ради бога...»

— «Что, снова галстук?» — «Ничего смешного не вижу...» — «Эх, ты, Ленька, Ленька!

Вот я не стану помогать, хорош ты будешь! То-то будет радость приятелям американцам. Что?

Боишься, а?» — «Да ладно тебе. Костя.

Типун тебе на длинный твой язык!»

— «Ну, ну, я пошутил. Давай свой галстук. Учись, пока я жив».

ХРИСТОЛОГИЧЕСКИЙ диптих

Часть 1

Розы цветут. Красота, красота' Скоро узрим мы младенца Христа!

АНДЕРСЕН

Тускло светит звезда Чернобыль.

В этом свете почудилось мне: Джугашвили клинок обнажил, гулко скачет на Бледном Коне.

Ты прости, я, быть может, не прав. Может, это не правда еще.

Говорят, что, крылом воссияв, защитит нас небесный Хрущев.

Только это, прости, ерунда!

Вон, любуйся, Хрущев твой летит в сонме ангелов бездны сюда, мертвой лысиной страшно блестит!

До чего же огромны они!

Легионом их в книге зовут.

И в моей голове искони они скачуг и песню поют.

Это есть наш единственный бой.

Мы уже проиграли его.

Видишь, Сталин такой молодой.

Нету против него никого.

Ты прости и не слушай меня.

Много лет я уже одержим.

И в пустые глазницы Коня я гляжусь и дрожу перед ним.

Разверзаются ада врата.

И уже никого не найти,

кто бы спрятал младенца Христа

под рубахой на потной груди.

Смейся, смейся, не слушай меня. Страхом, видимо, я ослеплен.

Но во тьме мне предстал Сатана. Я-то знаю, как выглядит он!

Не политика это, клянусь!

Ну, причем же политика тут!

Мне приснился младенец Иисус.

Я-то знаю, его предадут.

Не политика это, дурак!

Ну, когда наконец ты поймешь — Он в яслях беззащитен и наг,

Он опять пропадет ни за грош!

И тогда ты поймешь, наконец,

И тогда, наконец, заорешь! Надвигается полный конец!

Мы с тобой пропадем ни за грош...

Вновь пробили куранты в Кремле. Вновь по первой программе футбол. Вновь петух прокричал на заре.

И отрекшийся встал и пошел.

Часть 2

Ты сегодня в новом платье цвета — ах! — морской волны. Как златой песок Ривьеры волосы озарены.

Вся ты, как круиз беспечный вдоль брегов Европы той, той Отчизны нашей вечной, где не будем мы с тобой.

Ну, не будем и не надо.

Ну, не надо, ну, пойдем!

По заброшенному саду мы гуляем и поем.

Мы поем и по тропинке вслед за бабочкой идем.

Мы с тобой — как на картинке. Мы о будущем поем.

И ничто нас не разлучит, даже мать-сыра земля, ибо смысл ея летучий нам открыли тополя.

Солнце-клеш, какое счастье несмотря на смерть и страх. Словно первое причастье, вьется птица в небесах.

Птица Божья, птица Божья, пой, не бойся, ты права!

Нежно гладит нашу кожу золотая синева.

Потому что мы ячейка Царства Будущей Любви!

Зря кривит судьба-злодейка губы тонкие в крови.

Мы поем с тобой, гуляем в синеве, в листве, в траве. Потому что твердо знаем окончательный ответ:

Глупости, что все проходит! Глупости, не верь, дружок!

Все вернется нам в угоду в свой, уже недолгий, срок.

Все еще прекрасней станет (как вода на свадьбе той) под легчайшими перстами, что слепили нас с тобой.

Так гляди, гляди на лето, на заросший этот сад, на счастливый полдень этот, словно много лет назад.

Сердце, сердце, грозным строем встали беды пред тобой!

Пой, не бойся, Бог с тобою! Ничего не бойся, пой!

Цвет морской волны прохладной, золото российских нив, чистый-чистый, беспощадный, с детства памятный мотив!

И Европа наша с нами, и Россия часть ее, и святое наше знамя — платье новое твое!

ПОЭМА «ЖИЗНЬ К.У.ЧЕРНЕНКО»

Глава V

РЕЧЬ ТОВАРИЩА К.У.ЧЕРНЕНКО

на Юбилейном Пленуме Союза писателей СССР 25 января 1984 года (по материалам журнала «Агитатор»)

Вот гул затих. Он вышел на подмостки. Прокашлявшись, он начал: «Дорогие товарищи! Наш пленум посвящен пятидесятилетию событья значительного очень...» Михалков, склонясь к соседу, прошептал: «Прекрасно он выглядит. А все ходили слухи, что болен он». — «Тс-с! Дай послушать.» «... съезда писателей советских, и сегодня на пройденный литературой путь мы смотрим с гордостью. Литературой, в которой отражение нашли ХХ-го столетия революционные преобразования!» Взорвался аплодисментами притихший зал. Проскурин неистовствовал. Слезы на глазах у Маркова стояли. А Гамзатов, забывшись, крикнул что-то по-аварски, но тут же перевел: «Ай, молодец!»

Невольно улыбнувшись, Константин Устинович продолжил выступленье.

Он был в ударе. Мысль, как никогда, была свободна и упруга. «Дело, так начатое Горьким, Маяковским,

Фадеевым и Шолоховым, ныне продолжили писатели, поэты...»

И вновь аплодисменты. Евтушенко, и тот был тронут и не смог сдержать наплыва чувств. А Кугультинов просто лишился чувств. Распутин позабыл на несколько мгновений о Байкале и бескорыстно радовался вместе с Нагибиным и Шукшиным. А рядом Берггольц и Инбер, как простые бабы, ревмя ревели. Алигер, напротив, лишилась дара речи. «Ка-ка-ка...» — Рождественский никак не мог закончить.

И сдержанно и благородно хлопал Давид Самойлов. Автор «Лонжюмо» платок бунтарский с шеи снял в экстазе, размахивая им над головой.

«Му-му-му-му» — все громче, громче, громче ревел Рождественский. И Симонов рыдал у Эренбурга на плече скупою солдатскою слезой. И Пастернак смотрел испуганно и улыбался робко — ведь не урод он, счастье сотен тысяч ему дороже. Вдохновенный Блок кричал в самозабвении: «Идите!

Идите все! Идите за Урал!»

А там и Пушкин! Там и Ломоносов!

И Кантемир! И Данте! И Гомер!..

Ну, вот и все. Пора поставить точку и набело переписать. Прощай же, мой Константин Устинович! Два года, два года мы с тобою были вместе.

Бессонные ночные вдохновенья

я посвящал тебе. И ныне время

проститься. Легкомысленная муза

стремится к новому. Мне грустно, Константин

Устинович. Но таковы законы

литературы, о которой ты

пред смертью говорил... Покойся с миром

до радостного утра, милый прах.

rulibs.com


Смотрите также