«Город лестниц» Роберт Беннетт читать онлайн - страница 20. Роберт беннет город лестниц читать онлайн


Город лестниц читать онлайн - Роберт Беннетт (Страница 2)

В зале поднимается сердитый ропот, и Мулагеш мысленно помечает: при любом удобном случае наградить этого высокомерного сукина сына переводом куда-нибудь подальше. И похолоднее. И чтобы крысы кругом бегали.

Джиндаш заканчивает фразу:

— …известного как Аханас. Данная сигила, по мнению континентцев, способствовала плодородию, плодовитости и придавала жизненных сил. Помещенная же на вывеску, она служила косвенным знаком того, что шляпы из этого магазина способны наделить покупателя подобными качествами. И хотя господин Ярославцев может опротестовать это, я узнал от его поверенных, что дело его резко пошло вверх, после того как над магазином была помещена эта вывеска! Судите сами: квартальная прибыль выросла на двадцать три процента! Вы только представьте себе…

Джиндаш кладет рисунок на стол и показывает два пальца на одной руке и три на другой:

— Двадцать. Три. Процента. Каково?!

— Ах ты ж батюшки! — качает головой Труни.

Мулагеш в замешательстве закрывает лицо ладонью.

— Но как вы?.. — лепечет Ярославцев.

— Простите, господин Ярославцев, — цедит Джиндаш, — но сейчас моя очередь говорить, не правда ли? Именно. Так вот о чем бишь я. Светские Установления, принятые Сайпурским парламентом в 1650 году, прямо запрещают и объявляют вне закона любое публичное признание существования божественного на Континенте. Любое публичное признание — намеки и косвенные упоминания тоже. Никаких исключений! Произнести имя Божества вслух — точно такое же нарушение закона, как упасть на колени посреди улицы, выкрикивая молитвы! Любое подобное действие считается нарушением Светских Установлений и неотвратимо влечет за собой наказание. Что же до нашего дела, то существенное увеличение прибыли прямо доказывает, что господин Ярославцев повесил этот знак, осознавая, что делает, а следовательно, преднамеренно!

— Это ложь! — выкрикивает Ярославцев.

— Господин Ярославцев был прекрасно осведомлен о божественной природе этого знака. И совершенно неважно, что Божество, соотносимое с этой сигилой, признано мертвым. Совершенно неважно, что эта сигила, естественно, не обладала никакими особыми свойствами и не могла наделить никого и ничего никакими качествами. Важно, что умысел в данном случае — налицо. И потому действия господина Ярославцева квалифицируются как нарушение, влекущее за собой наложение штрафа… — тут Джиндаш сверяется со своими записями, — …в пятнадцать тысяч дрекелей.

Толпа в зале угрожающе ворочается, ропот переходит в низкое злое ворчание.

Ярославцев шипит, брызгая слюной:

— Вы… не имеете права… как же так!

Джиндаш гордо шествует к своему креслу и опускается в него. И оборачивается к Мулагеш с гордой улыбкой. Вот так бы взяла и врезала ему кулаком по физиономии…

Как бы хотелось обойтись без этой трескотни и показухи! Дела о нарушении Светских Установлений очень редко доходят до суда — не чаще, чем раз в пять месяцев. Обычно в таких случаях ответчик предпочитает иметь дело с губернаторскими чиновниками. Но иногда… о, иногда ответчика посещает невероятная уверенность в себе. И в своей правоте. И тогда он идет в суд. И каждый раз итогом оказывается нелепый спектакль.

Мулагеш оглядывает набитый битком зал — даже за скамьями у стены люди стоят. На что любуются? Это же скучное разбирательство по дурацкому муниципальному иску! Как в театр пришли, понимаешь…

Хотя нет — какой театр? Они пришли не на суд посмотреть. И Мулагеш смотрит в сторону пустующего кресла доктора Ефрема Панъюя. Они пришли посмотреть на человека, от которого у нее сплошные проблемы…

Так или иначе, если дело о нарушении Светских Установлений доходит до суда, ответчик почти всегда проигрывает. За двадцать лет, пока она тут губернаторствует, Мулагеш всего три раза вынесла оправдательный приговор. А все почему? Потому что сайпурские законы делают из этих людей преступников. А они просто живут, как привыкли…

Мулагеш покашливает, прочищая горло.

— Обвинение представило свои доказательства. Господин Ярославцев, вам предоставляется возможность опровергнуть сказанное.

— Но… но это… это нечестно! — сердито заявляет Ярославцев. — Выходит, вам можно рассуждать о наших сигилах, а нам нет? Это наши сигилы, знаки наших богов, между прочим! Наши, а не ваши! Почему мы должны молчать?!

— Штаб-квартира губернатора полиса, — и Джиндаш широким жестом обводит зал, — с точки зрения закона является территорией Сайпура. Она не подпадает под действие Светских Установлений, применяемых только на Континенте.

— Но это… это возмутительно! Нет, это даже не возмутительно… это… это ересь! Самая натуральная ересь!

И Ярославцев вскакивает.

В зале суда повисает мертвая тишина. Все изумленно таращатся на Ярославцева.

«Отлично, — думает Мулагеш. — Только публичных выступлений против властей нам и не хватало».

— Вы не имеете права так поступать с нами, — упорно продолжает Ярославцев. — Вы уничтожаете все, связанное с Божественным! Произведения искусства, книги — вы людей арестовываете за простое упоминание имени!..

— Мы здесь собрались не для того, — строго прерывает его Джиндаш, — чтобы обсуждать законы или историю.

— Нет уж позвольте! Мы будем обсуждать здесь историю, потому что ваши Светские Установления отказывают нам в праве знать ее! Я… да я раньше никогда не видел знак, что вы сейчас показывали, знак… знак…

— Знак вашего Божества, — безжалостно заканчивает Джиндаш. — По имени Аханас.

Мулагеш видит в зале двух Отцов Города — так в Мирграде называют членов городского совета. Почтенные мужи смотрят на Джиндаша, в их взглядах читается холодная ненависть.

— Да! — восклицает Ярославцев. — А почему я не видел этого знака? Потому что его запретили! А ведь она была нашей богиней! Нашей!

Присутствующие оборачиваются на охранников у дверей зала — видно, думают, что те сейчас кинутся на Ярославцева и изрубят в куски.

— Вы что, хотите эти доводы привести в качестве опровержения? — усмехается Труни.

— А вы… вы позволили этому человеку… — и Ярославцев упирает обвиняющий перст в пустое кресло доктора Ефрема Панъюя, — …приехать в нашу страну и прочитать все наши легенды, все наши сказания… изучить нашу историю — которой мы сами не знаем! Не знаем, потому что вы нам запретили!

Мулагеш морщится: ну естественно. Этого следовало ожидать.

Нет, понятно, что на часах мировой истории возраст Сайпура как сверхдержавы исчисляется в минутах. А до Великой Войны в течение многих веков Сайпур был колонией Континента. Точнее, Божеств Континента, которые его завоевали и удерживали под своей властью. И в Мирграде этого не забыли — иначе с чего бы Отцы Города ворчат: мол, что за времена настали, господа прислуживают слугам. Понятно, что не на публике ворчат, но все равно…

И, надо сказать, Министерство иностранных дел проявило вопиющую некомпетентность и удивительную халатность, когда проигнорировало все сообщения о напряженной обстановке и позволило достопочтенному доктору Панъюю прибыть сюда, в Мирград, с целью изучения древней истории Континента — той самой истории, которую континентцы по закону лишены права изучать. А ведь Мулагеш писала в Министерство: прибытие профессора вызовет протесты общественности. И все случилось как она и предсказывала: пребывание доктора Панъюя в Мирграде менее всего походило на визит, предпринятый во имя миролюбия и взаимопонимания; пришлось разбираться с протестами, угрозами и даже одним нападением — если можно было таковым назвать случай, когда кто-то бросил в доктора Панъюя камень, но случайно попал в полицейского, прямо по подбородку.

— Этот человек, — упорно продолжает Ярославцев, тыча перстом указующим в пустое кресло, — самим своим присутствием оскорбляет Мирград и весь Континент! Этот человек — живое подтверждение тому, что Сайпур презирает нас и не считает нужным считаться с нами!

— Так-так, — хмурится Труни. — Это уж слишком, вы не находите?

— Почему он читает то, что нам читать непозволительно?! — злится Ярославцев. — Он читает книги, написанные нашими предками! Дедами и прадедами!

— Он читает эти книги, потому что у него есть разрешение, — строго отвечает Джиндаш. — Разрешение Министерства иностранных дел. Профессор находится здесь с дипломатическим визитом в качестве посланника, если хотите. И какое все это имеет отношение к судебному…

— Думаете, выиграли войну и можете делать все, что хотите?! Так нет же! — выкрикивает Ярославцев. — Мы проиграли, да, но вы не смеете лишать нас нашего наследия! Руки прочь от наших культурных ценностей!

— Задай им жару, Василий! — выкрикивает кто-то из задних рядов.

Мулагеш хватается за свой молоток и колотит по столу. В зале мгновенно воцаряется тишина.

— Господин Ярославцев, могу ли я считать, что вы закончили приводить опровержения доводов обвинения? — устало спрашивает она.

— Я… я считаю этот суд незаконным! — хрипло выкрикивает тот.

— Принято к сведению. Главный дипломат Труни, каков будет ваш вердикт?

— О-о-о, виновен, — усмехается Труни. — Очень и очень виновен, просто до невозможности виновен.

Все взгляды в зале устремляются на Мулагеш. Ярославцев горько качает головой, губы беззвучно шепчут: нет, нет, нет…

knizhnik.org

Город лестниц читать онлайн - Роберт Беннетт (Страница 21)

Мы живем не для себя.

Мы живем для тех людей, что живут за большой водой. Для детей богов. Мы для них — такой же металл, камень и дерево, они нами пользуются.

Мы не протестуем, потому что у нас нет голоса. Иметь голос — это преступление.

Мы даже и подумать не можем о том, чтобы протестовать. Думать о таком — преступление. Вот эти слова — слова, что вы слышите, — они украдены у меня.

Мы — не избранные. Мы — не дети богов. У нас нет души, мы дети праха, мы как грязь и глина.

Но если это так, то почему боги нас вообще сотворили? И если наше предназначение — только трудиться ради чужого блага, зачем они дали нам разум, зачем одарили желаниями? Почему бы не сотворить нас безмысленными, подобно скоту в полях или курам на насестах?

Мои праотцы и праматери умерли рабами. Я умру рабом. Мои дети умрут рабами. Но если мы — всего лишь собственность детей богов, то почему боги разрешили нам испытывать горе?

Боги жестоки не потому, что заставляют нас работать. Они жестоки, потому что позволяют нам надеяться.

Анонимное свидетельство из Сайпура, ок. 1470 г.

То, что у него получается лучше всего

Дом семейства Вотровых — одно из самых современных зданий в Мирграде. Однако по виду ни за что не догадаешься: приземистый, грузный домина громоздится перед тобой массой серого камня, и даже трогательно-хрупкие контрфорсы не исправят впечатления. Растопыренные в стороны стены испещряют крохотные, подобно дырочкам от булавки, оконца, в некоторых пляшут узкие язычки свечных огней. С севера вечно поддувало холодом, но с южной стороны дом раскрывался уступами террас, постепенно сужавшихся до крошечного вороньего гнезда на самом верху. Шаре, привыкшей в Сайпуре к воздушным минималистским сооружениям из дерева, здание напоминает уродливый водяной полип. Есть в нем что-то примитивное, дикарское. Однако по мирградским меркам это совершеннейший авангард — ибо, в отличие от особняков других знатных семейств, этот был выстроен с оглядкой на холодную и ветреную погоду. А климат в Мирграде, как ни посмотри, резко изменился не так уж давно.

«Эти люди скорей умрут, чем признают, что мир изменился», — думает Шара, покачиваясь на заднем сиденье автомобиля.

Сердце трепещет. Неужели он вправду там, внутри? Она не знала, где он живет, а теперь видит этот дом и осознает: да, у него была своя жизнь, с ней не связанная. И эта мысль внушает странную тревогу.

Спокойнее, спокойнее. Нельзя давать волю этим мысленным шепоткам и бормотаниям. Шара приказывает шепоткам в голове замолчать, но от этого они становятся лишь громче.

К воротам особняка тянется громадный хвост из автомобилей и карет. Шара наблюдает, как самые богатые и знаменитые граждане Мирграда выбираются из своих разномастных транспортных средств, пряча лицо в воротники пальто. На улице стоит мороз. Очередь движется крайне медленно, и только через полчаса нетерпеливо бормочущий, кривящийся от недовольства Питри заводит машину в ворота и подкатывает к дверям.

Лакей встречает ее взглядом хладным, как ночной ветер. Шара вручает ему официальное приглашение. Тот забирает его, коротко кивает и указывает рукой в белоснежной перчатке на дверь — которую демонстративно не собирается открывать.

Амортизаторы душераздирающе скрипят, и из авто выбирается Сигруд. И ставит ножищу на нижнюю ступень лестницы. У лакея едва заметно дергается щека, и он, отвесив Шаре глубокий поклон, распахивает дверь.

И она переступает порог особняка. На скольких вечеринках ей удалось побывать — и каких! Там среди гостей прохаживались генералы, предводители бандформирований и гордые своим ремеслом убийцы. И тем не менее — никогда она не боялась так, как сейчас…

Интерьер особняка резко контрастирует с его суровым внешним видом — внутри все отделано с непринужденной роскошью. Холл освещают сотни газовых рожков под голубоватыми стеклянными колпачками, под куполом потолка сверкает хрустальная люстра невозможно сложной конструкции, похожая на гигантский светящийся сталактит. В центре зала полыхают огнем два огромных камина, а винтовая лестница, закладывая широкие круги, полого уводит вверх, под сумрачные своды дома.

Голос в ее голове — очень похожий на тетушку Винью, кстати, — произносит: «Ты могла бы жить здесь с ним. А всему виной — твоя гордость».

«Он меня не любил, — отвечает она. — И я его не любила».

Нет, она, конечно, не дурочка и не станет убеждать себя, что это правда. С другой стороны, и не совсем ложь…

— Он такой огромный, — слышит она голос рядом с собой, — потому что у него в кармане все строительные компании, будь они неладны. Вот почему.

Мулагеш стоит возле колонны по стойке смирно. У Шары начинает болеть спина от одного взгляда на губернатора. На Мулагеш — военная форма. Отглаженная, пуговицы начищены, ни пятнышка, ни пылинки. Волосы увязаны в строгий узел, черные сапоги сияют зеркальным блеском. Левая сторона груди увешана медалями, причем наград так много, что неуместившиеся висят и справа. В общем и целом она выглядит не как хорошо одетая женщина, а как тщательно собранный из отдельных деталей человек. Шару так и подмывает пощупать швы на френче на предмет заклепок.

— Прежний дом исчез в Миг, — говорит Мулагеш. — Во всяком случае, так мне сказали.

— Приветствую, губернатор. Выглядите… впечатляюще.

Мулагеш кивает, но глаз от толпящихся у камина гостей не отводит.

— Люблю напоминать этим гражданам, кто есть кто, — говорит она. — Дипломатия дипломатией, а военное присутствие Сайпура в моем лице со счетов пусть не сбрасывают.

Солдаты бывшими не бывают, это точно. Рядом с камином возвышается постамент. На нем — пять небольших статуй.

— Я так понимаю, что это и есть повод для вечеринки? — спрашивает Шара.

— Похоже, что так, — кивает Мулагеш.

Они с Шарой неторопливо направляются к статуям.

— Должен состояться аукцион, выручка пойдет в фонд партии «Новый Мирград» — ну и на другие столь же полезные, хм, дела. Вотров — известный меценат. Кстати, смелые идеи у скульптора, вы только посмотрите на это…

И впрямь: это не обнаженная натура в прямом смысле — все интересные места либо задрапированы одеждой, либо закрыты, к примеру, грифом гитары. Три женские статуи, две мужские, ничего особо красивого: приземистые, коренастые фигуры, с широкими бедрами и толстыми ляжками.

Шара щурится, читая подпись под скульптурной группой, и читает вслух:

— «Крестьяне на отдыхе».

— Угу, — кивает Мулагеш. — Ровно две вещи, о которых в Мирграде не желают задумываться: нагота и бедность. Впрочем, наготу здесь вообще не переносят на дух.

— Я в курсе местных взглядов на сексуальность.

— Такими взглядами испепелить можно… — бормочет Мулагеш, подхватывает с подноса проходящего мимо лакея бокал с элем и наполовину осушает его. — С ними даже говорить об этом невозможно.

— Да, это вполне ожидаемо. То, что здесь косо смотрят на наши… более прогрессивные представления о браке, широко известно, — сухо отвечает Шара.

Мулагеш фыркает:

— Не знаю, когда я замуж выходила, ничего прогрессивного в наших представлениях не заметила.

Во времена владычества Континентальной империи сайпурцы рассматривались как движимое имущество, и хозяева (как корпорации, так и отдельные континентцы) могли насильно женить их и выдавать замуж — а также принуждать к разводу. Когда кадж сверг власть Континента, законы о семье и браке принимали во многом под влиянием этих травм: так, в Сайпуре два взрослых человека могут заключить по взаимному согласию брак на шесть лет. Затем этот контракт продлевается или заканчивается по истечении срока. Поэтому сайпурцы женятся и выходят замуж неоднократно — два или даже три раза. И хотя гомосексуальный брак в Сайпуре официально не признан, подобные союзы не запрещены государством, которое стоит на страже личных свобод.

Шара приглядывается к одной из статуй — точнее, к красноречиво выпирающему из-под одежды причинному месту.

— Похоже, это самая настоящая контркультура…

— Это плевок в глаза богатеньким — вот что это.

— Фи, как грубо, — произносит голос за их спинами.

Высокая, стройная молодая женщина в пышных мехах подходит поближе. Она очень, очень молода, ей едва за двадцать. Красивая — темные волосы, высокие острые скулы. Она выглядит как истинная жительница Континента — и в то же время утонченно-космополитично. Нечасто встретишь такое сочетание.

— Я бы сказала, что эта скульптурная группа открывает новый взгляд на вещи.

Мулагеш поднимает стакан и насмешливо замечает:

— Ну что ж, тогда за новый взгляд. За то, чтобы он прижился и распространился.

— Судя по вашему тону, вы не очень-то в это верите, губернатор.

Мулагеш что-то нечленораздельно ворчит, прихлебывая эль.

Молодая женщина вовсе не удивлена такой реакцией, нет. Однако она все равно говорит:

— Ваш скептицизм очень расстраивает нас, губернатор. А ведь мы надеемся, что, как представитель вашей страны, вы поддержите наши усилия…

— Я тут, знаете ли, сижу не затем, чтобы кого-то поддерживать. Я даже официальных заявлений делать не могу. Но я, по долгу службы, часто выслушиваю, что говорят Отцы Города, госпожа Ивонна. И я не слишком уверена, что ваши амбициозные прожекты им по душе.

knizhnik.org

Город лестниц читать онлайн - Роберт Беннетт (Страница 8)

— Вы можете идти, — говорит она.

— Что?

— Можете оставить нас.

— Ну… Это хранилище для особо ценных предметов, госпожа. Я не могу вас просто взять и оставить…

Шара поднимает на него глаза. Может, усталость или горе растопили всегдашнюю бесстрастность или усвоенная от поколений предков привычка отдавать приказы дала себя знать — так или иначе, охранник смущенно покашливает, чешет за ухом и быстренько обнаруживает какое-то срочное дело в коридоре.

Питри направляется следом, но она останавливает его:

— Нет, Питри. Ты останься. Пожалуйста.

— Вы уверены?

— Абсолютно. Мне хотелось бы выслушать мнение сотрудника посольства. Пусть и не облеченного особыми… полномочиями.

И она оборачивается к Сигруду:

— Что скажешь?

Сигруд склоняется над худеньким телом. Внимательно осматривает череп — ни дать ни взять эксперт, устанавливающий подлинность картины. К явному неудовольствию Питри, Сигруд поддевает кусочек кожи и разглядывает проломы в черепе.

— Какой-то рабочий инструмент, — выносит он свой вердикт. — Может, гаечный ключ. Что-то с выступами.

— Уверен?

Тот кивает.

— То есть здесь — никаких зацепок?

Сигруд пожимает плечами. Может, никаких. А может, и есть какие-то.

— Первый удар нанесли в лоб.

И он показывает на то, что некогда было левой бровью профессора.

— Отметины здесь глубокие. Остальные… не такие глубокие.

«Это мог быть любой инструмент, — думает Шара. — Любое оружие. И это мог сделать кто угодно».

Шара смотрит и смотрит на тело. И уже второй раз за ночь говорит себе: «Не обращаем внимания на частности, зрим в корень». Но… вот он лежит, ее учитель. С размозженным лицом. Тонкие запястья и шея. Рубашка. Галстук. Такие знакомые. Это тоже частности? Как на них не обращать внимания?

Одну секундочку. Одну секундочку. Галстук?..

— Питри… вам часто приходилось видеть профессора? — спрашивает она.

— Ну… я его видел, да. Но мы не были знакомы, если вы это имеете в виду.

— Тогда вы, наверное, не сможете припомнить… — осторожно формулирует она, — или сможете… давно ли профессор стал носить галстуки?

— Галстуки?.. Не знаю, госпожа…

Шара протягивает руку и подхватывает галстук за кончик. Какой он… Полосатый, красный и молочно-белый. Шелковый, прекрасной выделки. Изыск северной моды, совсем недавно обретший популярность.

— Доктор Ефрем Панъюй, которого знала я, — тихо говорит она, — предпочитал шейные платки. Так принято в академических кругах, насколько я знаю. Профессура носит шейные платки — обычно оранжевые, розовые или красные. Цвета университета. А вот в галстуке я его не видела ни разу. Вы разбираетесь в галстуках, Питри?

— Мгм. Ну… немного. Их здесь все носят.

— Именно. Здесь. А не в Сайпуре. И не кажется ли вам, что это галстук необычно тонкой работы?

И она переворачивает его — поглядите, мол.

— Очень тонкая работа, да. И шелк такой… тонкий.

— Ну… да… А что?

Не отрывая взгляда от галстука, она протягивает Сигруду ладонь:

— Нож, пожалуйста.

В ручище гиганта мгновенно возникает что-то тоненькое и блестящее — похоже на скальпель. Он вручает его Шаре. Та поправляет очки на переносице и низко склоняется над телом. Сквозь рубашку Ефрема просачивается слабый запах разложения. Шара старается не обращать на него внимания — это действительно частность. Неприятная частность, на которую нельзя отвлекаться.

Она пристально рассматривает белые полосы на шелке. «Нет, белые ему бы не подошли. Слишком заметно получилось бы…»

Вот оно — невероятно тонкая красная нить, едва заметные стежки на красном. Маленький квадрат, похожий на карманчик, на обратной стороне галстука.

Внутри белый лоскуток. Нет, не от галстука, от чего-то другого. Она осторожно вынимает его и расправляет на свету.

Несколько строчек угольным карандашом — похоже на шифр…

— Им бы и в голову не пришло искать в галстуке, — тихо говорит она. — Особенно в дорогом галстуке. Они не ожидали от сайпурца такого трюка, правда? И он об этом прекрасно знал.

Питри изумленно таращится на вспоротый галстук.

— Где же он научился таким трюкам?

Шара отдает скальпель Сигруду.

— А вот это, — говорит она, — очень хороший вопрос.

* * *

В окно кабинета прокрадывается утренний свет, осторожно ползет по пустой столешнице и голому ковру, истыканному ножками вынесенной мебели. Шара подходит к окну. Как же странно: по идее, городские стены должны закрывать солнечный свет — во всяком случае, пока оно не стоит в зените, но она видит, как светило поднимается над горизонтом… Стены странно прозрачны, смотришь сквозь них — и солнце словно бы затянуто легкой дымкой.

«Как же звали того человека, — думает Шара, — что писал об этом?» Она прищелкивает пальцами, пытаясь вспомнить.

— Вочек, — наконец выговаривает она. — Антон Вочек. Точно.

Профессор Мирградского университета. Автор теории — старой, правда, он сформулировал ее несколько десятков лет тому назад. Тем не менее. Профессор настаивал: тот факт, что Чудесные Стены никуда не делись — а это самое старое и знаменитое чудо из многих чудес Мирграда, — указывает на то, что одно или даже несколько Божеств-основателей города до сих пор в каком-то смысле живы. Подобное нарушение СУ не осталось безнаказанным: естественно, профессор тут же ушел в подполье, и никто его с тех пор не видел. Тем не менее теория не снискала популярности у континентцев. Ибо, если Божества живы, логично спросить, где же они? Почему не спешат на помощь своему народу?

«Вот главная проблема с чудесами, — вспоминает она слова Ефрема. — Голая фактология. Либо чудо есть, либо его нет».

Словно только вчера они об этом говорили… А на самом деле — что-то около года назад. Когда Ефрем Панъюй прибыл на Континент, Шара обучила его базовым техникам: экстренно эвакуироваться из опасного места, избегать слежки, преодолевать бюрократические препоны и — хотя она полагала это избыточным — как создавать и поддерживать тайники для обмена сообщениями. Дополнительные, так сказать, меры безопасности: мало ли что случится, сайпурцев на Континенте совсем не любят… Естественно, поручить такое Шаре — самому опытному из действующих на Континенте оперативников — было все равно, что отправить ее подтирать нос ребенку. Другие бы на ее месте обиделись на такое поручение, а она — она упорно добивалась, чтобы ей дали эту работу. Потому что из всех сайпурцев она больше всего почитала и уважала Ефрема Панъюя: реформатора, лектора и известнейшего историка. Ефрем Панъюй! Человек, которому Сайпур обязан новой концепцией своего прошлого, человек, воскресивший судебную систему Сайпура, человек, который вырвал сайпурские школы из рук богачей и подарил образование жителям трущоб. Так странно было сидеть напротив этого великого человека в Аханастане и смотреть, как он терпеливо кивает в ответ на ее объяснения: мол, когда на заставе в Мирграде требуют показать документы, на самом деле им нужны не документы, а банкнота в двадцать дрекелей. Шара надеялась, что голос не дрожал от благоговейного ужаса… Да уж, опыт совершенно ирреальный, но Шара бережно хранила это воспоминание в памяти. И гордилась им.

Она завершила инструктаж, и Ефрем отправился в Мирград. А она все гадала: встретятся они еще — не встретятся… И вот вчера на стол легла телеграмма: что его нашли мертвым. Точнее — нет. Не мертвым. Убитым. Это уже выбило ее из колеи, а обнаружив, что покойный умел прятать тайные послания в своей одежде — чему она совершенно точно его не учила! — Шара и вовсе не знала что и думать…

«Интересно, — думает она, — он точно здесь историческими разысканиями занимался?»

Шара трет глаза. Спина затекла — сколько в поезде ехали, еще бы… Но она смотрит на часы и думает, думает…

В Сайпуре уже без чего-то восемь.

Шара очень не хочет этого делать. Она устала, в конце концов. Она слишком слаба. Однако, если не сделать это сейчас, потом придется дорого заплатить за промедление. Вроде бы ничего особенного — всего лишь короткая поездка в Мирград, не отчиталась — ну и что, простительный промах. Вот только из Сайпура такой промах может выглядеть как акт государственной измены.

И она приоткрывает дверь своего нового кабинета. В коридоре никого. Она закрывает дверь. Запирает ее на замок. Подходит к окну и закрывает наружные жалюзи — фух, как хорошо сразу стало. Все-таки ее утомило странное, расплывчатое солнце. А потом она наглухо задвигает окно.

Шмыгает носом, разминает пальцы. Облизывает указательный и принимается писать на оконном стекле.

Шаре часто приходится нарушать закон. Работа такая. Но одно дело — нарушить законы страны, когда ты на вражеской территории. И совсем другое — проделать то, что Шара делает сейчас. В Сайпуре того, что она делает, смертельно боятся. А здесь, на Континенте, это запрещают, искореняют и всячески преследуют нарушителей. Хотя именно на Континенте впервые проделали это.

Ибо сейчас, непосредственно в кабинете ГД Труни, Шара собирается совершить чудо.

Как и всегда, почти ничего не замечаешь: легкое движение воздуха, холодок на коже, словно бы кто-то дверь приоткрыл и сквозняком потянуло. Она выводит знак за знаком, и стекло под ее пальцем размягчается. Последние буквы она выписывает словно бы по воде.

knizhnik.org

Город лестниц читать онлайн - Роберт Беннетт (Страница 20)

— Я-то боялась, что это чудо после происшествия в Аханастане станет излишне популярным… — пробормотала Шара. — Только этого нам и не хватало. Последствия были бы жуткими… Но если это не Парнези… А ты положительно уверен, что он прямо взял и исчез?

— Я умею отыскивать людей, — с непреклонной и равнодушной уверенностью заявил Сигруд. — Этого человека я отыскать не смог.

— А ты, случайно, не видел — он не вытаскивал кусок серебристой материи? Скальп Жугова имеет примерно такие свойства… Но его уже сорок лет как не видели… выглядит как серебристая простыня. Не видел такой?

— Ты упускаешь главное, — сказал Сигруд. — Даже если этот человек стал невидимкой — он упал с высоты нескольких этажей. Он должен был разбиться насмерть.

— Упс. Да, точно.

— А я ничего такого не увидел. Я обыскал каждую пядь улиц вокруг. Обыскал квартал. Опросил всех, кого можно. И ничего не нашел. Но…

— Но что?

— На одно мгновение… словом, мне показалось, что я не там, а в другом месте.

— Батюшки, о чем это ты?

— Сам не знаю, — вздохнул Сигруд. — Но словно бы я оказался в… старинном городе, что ли. Я видел здания, которых там не было.

— Какого рода здания?

Сигруд пожимает плечами:

— Словами описать не могу. Не получается.

Шара поправляет на носу очки. Вот это да. Плохо дело…

— Как у тебя дела? — спрашивает Сигруд, оглядывая пучок ламп и кучи бумажек. — Гляжу, ты аж три чайника употребила… Так что все либо очень хорошо, либо очень плохо.

— Все как у тебя — есть хорошие новости, и есть плохие новости. Письмо Панъюя в банковской ячейке. Вот только я не знаю, как до него добраться.

— Ты ведь не собираешься отправить меня грабить банк?

— Нет-нет-нет! Ни за что! — ужасается Шара. — Могу себе представить заголовки газет…

И количество трупов, м-да…

— Как насчет подергать за ниточки?

— Ниточки?

— Ну ты же дипломат, — говорит Сигруд. — А Отцы Города — они как марионетки, разве нет? Вот и подергай их, пусть подрыгаются.

— Не уверена, что это поможет. Я, конечно, могла бы надавить на них… но вдруг за ячейкой установлено наблюдение? Потому что сдается мне, что за Панъюем следили, и очень пристально. Он занимался такими вещами… словом, я не знала, что он этим занимается. И он, похоже, не спешил поставить меня в известность.

Она поднимает взгляд на Сигруда:

— Я не уверена, что должна рассказывать тебе про это. Но, если ты спросишь, я отвечу.

Сигруд пожимает плечами:

— Мне как-то все равно, если честно.

Шара вздыхает с нескрываемым облегчением. Все-таки здорово, что у нее такой «секретарь», — ему совершенно плевать на все эти пляски вокруг умолчаний и конфиденциальности: он совершенно удовлетворен свой ролью молотка в мире гвоздей.

— Ну и прекрасно, — кивает Шара. — Я бы не хотела афишировать, что мы проявляем особый интерес к разысканиям Панъюя, — потому что если они узнают, что мы не знаем того, что знал Панъюй… В общем, может нехорошо получиться. Нам нужно действовать тоньше. Правда, я пока не знаю, как.

— Так что же нам делать сейчас?

Сначала Шара не находит, что ответить. А потом, очень постепенно, понимает, что ответ она обдумывала всю ночь. Просто не замечала этого.

Да, решение очевидно. Но какой же на сердце из-за этого камень… И все равно. Это сработает. Обязательно сработает. Так что будет глупо не попробовать.

— Ну… — тянет Шара. — У нас есть одна наводка. Кто у нас в Министерстве соображает в финансах?

— Финансах?

— Да. Особо интересует банковское дело.

Сигруд пожимает плечами:

— По-моему, я слышал, что Юндзи все еще работает…

Шара делает пометку:

— Юндзи подойдет. Я с ним в ближайшее время свяжусь. Пусть проверит… Думаю, я права. Но мне нужно, чтобы он сообщил точную информацию насчет того, как все там обстоит с финансовой точки зрения.

— Значит, мы до сих пор сами по себе? Я и ты против всего Мирграда?

Шара заканчивает писать:

— Хм. Нет. Думаю, мы одни не справимся. Начинай рассылать агентов. Думаю, нам понадобятся люди. Точнее, глаза. Но они не должны знать, что работают по заданию Министерства. Впрочем, что я говорю: ты прекрасно справляешься с подрядчиками.

— И сколько мы им готовы заплатить?

Шара называет цену.

— Вот почему у меня прекрасно получается с ними справляться, — кивает Сигруд.

— Отлично. И последнее. Вынуждена спросить: у тебя есть одежда для вечеринки?

Сигруд лениво указывает на свои заляпанные грязью сапоги и выпачканную в саже рубашку:

— А что, на вечеринку в этом не пустят?

* * *

В предрассветной мгле Шара лежит и ждет, когда к ней придет сон. И вспоминает.

Случилось это ближе к середине срока, отпущенного их роману, хотя ни она, ни Воханнес об этом не догадывались. Она увидела его под деревом. Во сидел и смотрел, как в водах Хамарды проплывают байдарки, — наступило время тренировок по гребле. Команда девушек как раз спустила суденышко на воду и забиралась в него. Когда Шара подошла и присела к нему на колени — она часто так делала, — то почувствовала, что сзади в нее уперлось что-то мягкое и объемное.

— Мне начинать волноваться? — поинтересовалась она.

— Насчет чего? — удивился он.

— А ты как думаешь?

— Дорогая, я на природе стараюсь вообще не думать. Отдых портит, знаешь ли.

— Должна ли я волноваться, — уточнила она, — насчет того, что когда-нибудь ты подаришь своей благосклонностью другую девушку?

Воханнес расхохотался. Он был искренне удивлен:

— Надо же, боевой топорик способен на ревность!

— Зачем ревновать без причины? — И она запустила руку за спину и пощупала шишку под штанами. — А это, сдается мне, вполне себе причина.

Он довольно проворчал:

— Я и не думал, что у нас все настолько официально.

— По-твоему, мы сейчас степень официальности обсуждаем?

— Ну да. А разве нет? Дорогая, разве ты не хочешь этим сказать, что ты принадлежишь мне, а я — тебе? Неужели ты хочешь быть моей девушкой всегда? И принадлежать только и исключительно мне?

Шара не ответила. И отвернулась.

— Что случилось? — спросил Воханнес.

— Да ничего.

— Нет, ну что случилось, правда? — Он явно расстроился. — Что такого я сейчас сказал?

— Я же сказала — ничего!

— Но я же вижу, что очень даже чего. Ты распространяешь вокруг себя ледяной холод, дорогая.

— Ну… наверное, это действительно неважно. Просто я… В общем, все дело в нас. В том, как мы, сайпурцы, устроены.

— Ох, Шара, не томи, выкладывай. Могу ведь я узнать, в чем дело, правда?

— Ну, для тебя-то тут ничего такого ужасного нет. Для тебя совершенно нормально сказать: «ты принадлежишь мне». Что я — твоя девушка. Просто мы так не говорим. И тебе, наверное, трудно понять, почему… ведь вами, жителями Континента, никогда не владели. Вы никогда не были чьей-то собственностью. И когда это говоришь именно ты, Во, поверь, это звучит… очень своеобразно.

Воханнес тихо охнул:

— Боги мои, Шара, ты что, не знаешь, что я ничего такого не…

— Я знаю. Что ты не имел в виду. Я знаю, что для тебя это совершенно невинный оборот речи. Но принадлежать кому-то, быть чьим-то — поверь, здесь в это вкладывают совершенно другое значение. Мы так не выражаемся. Потому что люди не забыли — каково оно было. Тогда. В прежние времена. Они всё помнят.

— Помните, говоришь? — неожиданно зло отозвался Воханнес. — А мы — не помним. Мы потеряли нашу память. Ее у нас отняли. Твой проклятый пра-пра-пра-хрен-его-знает-дедушка и отнял.

— Ты же знаешь, я терпеть не могу, когда…

— Знаю, а как же. Но, видишь ли, в чем дело. Твой народ хранит свои воспоминания. Даже самые неприятные. Вам разрешено учить нашу историю. Твою мать, да здесь в библиотеке больше информации по нашему прошлому, чем у нас на Континенте! Но, если я попытаюсь провезти домой хоть одну книгу, меня оштрафуют. Или арестуют. Или вообще не знаю что со мной сделают. Вы же и арестуете.

Шара смущенно притихла. Оба развернулись к реке. В камышах лебедь изогнул длинную белую шею и ударил черным клювом. Потом вскинул голову — с зажатой в клюве крохотной белой лягушкой. Та жалобно сучила лапками.

— Ненавижу, — пробормотал Воханнес.

— Что ненавидишь?

— Что мы разные.

И надолго замолчал.

— И то, что мы, похоже, не очень-то хорошо знаем друг друга.

Шара наблюдала, как гребцы мчат свои суденышки по реке. Вздувались блестящие от пота мышцы. Сначала промчались девушки, а за ними — юноши. Одеты они были гораздо легче, и мускулатура просматривалась прекрасно.

Ей показалось? Или шишка у нее за спиной стала тверже, когда юношеская команда вырвалась на утренний свет из тени ив?

Он вздохнул:

— Ну и денек.

Мы не можем быть самими собой. Нам не разрешают. Быть собой — это преступление. Быть собой — это грех. Быть собой — это воровство.

Мы — работа. Только работа. Мы — древесина, вырубленная из деревьев родного края. Мы — руда, исторгнутая нами из костей нашего края, мы — кукуруза и пшеница, что мы выращиваем на наших полях.

И мы никогда не будем иметь части во всем этом. Мы никогда не будем жить в домах из срубленных нами деревьев. Мы никогда не сможем отковать и выплавить инструменты из металла, который мы добыли. Все это — не для нас.

knizhnik.org

Город лестниц читать онлайн - Роберт Беннетт (Страница 19)

— Но что конкретно ты имел в виду?

Тут он посмотрел на нее — явно не понимая, чего от него хотят:

— Э-э-э… ты… серьезно спрашиваешь?

— Ну да.

— А сама-то как думаешь? Что конкретно я мог иметь в виду, когда сказал, что хочу с тобой перепихнуться? — неуверенно выговорил он.

— Да я не об этом, — пренебрежительно отмахнулась Шара. — С этим все понятно. Я о другом. Ты сказал, что я… не девчонка.

— Ты что, на это разозлилась? Серьезно?!

Шара смерила его злющим взглядом.

— Так, понятно, — сказал он. — Короче. Я девчонок достаточно повидал. Девочкой, кстати, можно быть в любом возрасте. В сорок. В пятьдесят. Есть в них какая-то взбалмошность — впрочем, и сорокалетний мужчина может вести себя воинственно-агрессивно, словно нетерпеливый мальчик пяти лет от роду. Но — в любом возрасте можно быть и женщиной. А ты, моя дорогая, уже к шести годам, уверен, приобрела душу пятидесятитрехлетней или даже пятидесятичетырехлетней женщины. Мне это абсолютно очевидно. Ты — не девчонка.

И он снова уткнулся в книгу:

— Ты — сто процентов женщина. Причем, скорее всего, весьма преклонных годов.

Шара подумала над этим. А потом вытащила собственные книги, разложилась и принялась читать — там же, куда села, напротив него. В ней кипели ярость и гнев, но в то же время она чувствовала себя странным образом польщенной.

— Да, эта биография Тинадеши — полное говно. Так, на всякий случай предупреждаю, — сообщила она.

— Правда?

— Угу. Автор предвзят. Плюс у него сомнительные ссылки.

— Ах, вот оно что. Ссылки, значит. Это очень важно.

— Да.

Он перевернул страницу.

— А кстати, — вдруг сказал он, — а ты, случайно, не думала над той, другой фразой? Ну насчет того, чтобы перепихнуться?

— Заткнись.

Он улыбнулся.

* * *

И они стали встречаться в библиотеке почти каждый день, и их отношения очень походили на ту игру в батлан: долгое, изматывающее противостояние, в котором никто не мог толком продвинуться или уступить. С самого начала Шара понимала, что, если принять во внимание национальность, они поменялись ролями: она выступала суровым непреклонным консерватором, фанатично защищавшим правильный образ жизни и преимущества дисциплины и служения ближнему. А он — он вел себя как снисходительный вольнодумец, держащийся точки зрения, что если кому-то заблагорассудится что-то сделать, и это никому не вредит, более того, если у человека есть деньги, чтобы оплатить свою прихоть, то кому, в конце-то концов, какое дело?

Оба соглашались с тем, что их страны находятся в критически опасном состоянии. «Сайпур разжирел и размяк, занимаясь торговлей, — сказала ему как-то Шара. — Мы считаем, что безопасность можно купить за деньги. И никому, совершенно никому не приходит в голову, что за безопасность нужно бороться — каждый день, каждый час».

Воханнес закатил глаза:

— Батюшки, какая жуткая у тебя картина мира. Мало того что циничная, так еще и скучная до зевоты.

— Я права, — упорствовала Шара. — Сайпур стал тем, чем стал, благодаря военной силе. А вот гражданское правительство у нас излишне мягкотелое.

— И что ты собираешься предложить? Чтобы сайпурские дети выучили еще одну клятву верности Родине? — расхохотался Воханнес. — Дорогая моя Шара, неужели ты не видишь? Сила Сайпура в том, что он позволяет людям быть людьми. В отличие от Континента.

— Ты… ты — восхищаешься — Сайпуром? Ты ведь континентец!

— Конечно, восхищаюсь! И не только за то, что здесь я не смогу подхватить проказу — чего, увы, нельзя сказать о Континенте. Просто здесь… здесь вы как-то человечнее, что ли. Разве ты не знаешь, как редко такое встречается?

— Я-то думала, что тебе нужны дисциплина и взыскания, — протянула Шара. — Вера и самоотречение.

— Так думают не все континентцы, а только колкастани, — сказал Воханнес. — И это ублюдочный образ жизни. Поверь мне.

Шара покачала головой:

— Ты неправ. Мир можно поддерживать только силой. И верой в идею. Так всегда было — и ничего не поменялось.

— Я смотрю, для тебя в мире царят холод и мрак, дорогая моя Шара, — улыбнулся Воханнес. — Надеюсь, что твой прадед научил тебя главному: даже один человек может изменить к лучшему жизни многих.

— Восхищаешься каджем? За такое на Континенте тебя убьют.

— На Континенте меня вообще за кучу вещей могут убить.

Оба, как и положено образованным отпрыскам влиятельных семейств, полагали очевидным, что вскоре изменят судьбы мира, — вот только никак не могли сойтись на том, как же их лучше поменять. Шара беспрестанно фонтанировала идеями: написать объемный исторический труд о сайпурской и мировой истории? Или пойти в политику, как тетушка? Воханнес тоже не отставал: профинансировать грандиозный дизайнерский проект перестройки всех полисов Континента? Или вложить деньги в радикально новую бизнес-идею?

Его тошнило от ее идей, ее — от его, и они не скупились на желчные комментарии, оплевывая респективные замыслы.

Вполне возможно, что они оказались в одной постели просто потому, что устали от нескончаемых словесных баталий.

Однако дело было, конечно, не только в этом. Шара ведь хорошо понимала: ей не с кем было поговорить по душам — пока она не встретила Воханнеса. А он, похоже, чувствовал себя так же: оба из респектабельных знаменитых семей, оба сироты — и оба, благодаря своему происхождению, выросли в тотальной изоляции. Их отношения весьма походили на ту игру, что они вели во время состязания: их приходилось выдумывать каждый день наново, и никто, кроме них, не мог разобраться, что вообще между ними происходит.

На первом и втором курсе Шара, если не училась, беспрерывно — просто беспрерывно и постоянно — занималась сексом. Она только потом смогла это оценить. А на выходных, когда горничные академии не выходили на работу и все могли ночевать где вздумается, она оставалась у него в комнате и могла продремать в его объятиях целый день — время от времени удивляясь, как ее сюда занесло и что она делает в постели чужестранца родом из краев, которые ей положено всем сердцем ненавидеть.

Нет, она не считала, что это любовь. Она не считала, что это любовь, когда стала непривычно сердиться и тревожиться в его отсутствие. Она не думала, что это любовь, когда получила от него записку и испытала странное чувство облегчения. И она не думала, что это любовь, когда ловила себя на мысли: а как они будут жить через пять, десять, пятнадцать лет. Ей вообще не приходило в голову, что вот это — любовь.

А спустя годы корила себя: как же мы были глупы в молодости… Не видели того, что перед носом…

* * *

Шара откидывается в кресле и обозревает результат своего труда:

3411 ХАЙ-СТРИТ, БАНК СВЯТОГО МОРНВЬЕВЫ, ЯЧЕЙКА 0813, ГИВЕНИ ТАОРСКАН 63611

Вытирает пот со лба, смотрит на часы — три утра. И тут же наваливается усталость.

Но самое трудное еще впереди. Надо же как-то добраться до содержимого ячейки. Но как?

В дверь стучат.

— Войдите, — говорит она.

Дверь распахивается. Сигруд вдвигается внутрь комнаты, усаживается напротив и принимается неспешно набивать трубку.

— Как все прошло?

Странное у него выражение лица — растерянное. Словно бы он продолжает смотреть на что-то безмерно его удивившее.

— Плохо?

— Плохо, — кивает он. — Но и хорошо тоже. А еще… странно.

— Что случилось?

Он сердито пихает в рот трубку.

— В общем, про тех двоих. Сначала женщина. В общем, она работает в университете. Уборщицей. Зовут ее Ирина Торская. Не замужем. Семьи нет. Увлечений нет. Только работа. Я проверил, где она убирала, — у профессора в кабинете. И на квартире. Ее приставили к уборке у доктора Панъюя с самого его приезда сюда.

— Отлично, — кивает Шара. — Возьмем, значит, ее в разработку.

— Второй, который мужчина… а вот он…

Тут Сигруд рассказывает, что с ним приключилось в безлюдных трущобах Мирграда.

— Так что же, он просто… исчез? — спрашивает Шара.

Сигруд кивает.

— Звук какой-нибудь необычный ты слышал? Как хлыстом щелкнули?

Сигруд отрицательно качает головой.

— Хм. Если бы ты услышал что-то похожее на щелчок хлыста, я бы подумала, что это…

— Кладовка Парези.

— Парнези.

— Какая разница!

Шара задумчиво потирает виски. Святой Парнези умер несколько веков тому назад, а вот труды его никуда не делись и продолжают доставлять неприятности. Парнези был священником Жугова и умудрился влюбиться в монахиню-колкастани. Поскольку Колкан к сексу относился крайне неприязненно, Парнези столкнулся с определенными трудностями во время визитов в монастырь своей возлюбленной. А деятельный и хитрый Жугов изобрел чудесную штуку, позволившую Парнези исчезать без следа под носом у врагов — как божественных, так и смертных: кладовку, или невидимый воздушный карман, в который можно нырнуть в любой миг. Так он и проникал в монастырь на свидания к любимой.

Естественно, подобное чудо можно использовать в совсем небезобидных целях. Так, два года назад Шара потратила три месяца жизни на то, чтобы разобраться с утечкой документов в посольстве в Аханастане. Виноваты оказались трое торговых атташе, которые каким-то образом наложили руки на чудесный артефакт. И если бы один из них не злоупотреблял одеколоном — а надо сказать, что запах в Кладовке Парнези не спрячешь, — Сигруд бы его ни за что не поймал. Но так вышло, что он все-таки изловил преступника и поступил с ним крайне невежливо… Зато изменник быстро сознался и выдал имена сообщников.

knizhnik.org

Город лестниц читать онлайн - Роберт Беннетт (Страница 10)

— Возможно. Она из армейских. Участвовала в подавлении восстаний. Железная женщина. Ты с такими всегда хорошо ладила. Так, а что там с профессором?

— Я нахожусь в процессе сбора информации, — сообщает Шара.

Она сейчас сама беззаботность и услужливость. Все в порядке, все хорошо, сообщает ее голос.

— А когда ты узнаешь, кто и почему его убил, что станешь делать? — спрашивает Винья.

— Оценю ситуацию на предмет возможной угрозы безопасности Сайпура.

— Значит, о мести и не помышляешь?

— Как можно думать о мести, — чеканит Шара, — когда глаза всего мира устремлены на тебя? Мы должны быть благоразумны и не проливать крови. Я, как и всегда, готова стать послушным орудием в руках руководства нашей страны.

— Ну хватит высоких слов, — отмахивается Винья, — можно подумать, кто-то верит во всю эту риторику…

И задумчиво глядит в сторону.

— Скажем так, Шара. Я буду щедра к тебе. Я дам тебе сроку… ну, скажем… неделю.

Шара вспыхивает:

— Неделю?!

— Да. За эту неделю ты должна выяснить, есть ли в этом деле что-то важное для Сайпура. В конце концов, весь Мирград до последнего человека мечтал убить беднягу! Может, это был дворник, откуда мы знаем? Так что я дам тебе неделю на то, чтобы доказать обоснованность твоего присутствия в Мирграде. В противном случае я тебя отзову и отправлю кого-то другого уладить оставшиеся формальности. Это дело не для тебя, дорогая, Министерство сможет тебе предложить задания, достойные твоего опыта и умений, не сомневайся.

— Неделя…

И Шара лихорадочно думает про себя: сказать про записку? Не сказать? Потом решает: нет, если скажу, вреда будет больше, чем пользы.

— Что такое? Не эта ли храбрая девушка только что сообщила мне, что она — самый старший по званию оперативник на указанной территории? Да еще таким тоном, словно она дунет — и все разлетится, как карточный домик… — И Винья поводит тонкими пальцами, показывая, как, крутясь в воздухе, разлетаются карты. — Если ты такая опытная и умная, моя дорогая, тебе и пары часов хватит! Не правда ли?

Шара поправляет очки на переносице. Ничего не поделаешь, тетя ее переиграла.

— Ладно.

— Вот и хорошо. Держи меня в курсе. И да, постарайся сделать так, чтобы твой человек никого не убил. По крайней мере в ближайшие несколько дней.

— Не могу ничего обещать.

— Знаю. Я на всякий случай попросила.

— Если я в течение неделю сумею справиться с ситуацией, — медленно выговаривает Шара. — Если я совершу невозможное и закрою дело, есть ли у меня шанс…

— На что?

— На то, что меня переведут.

— Переведут? Куда?

— Обратно в Галадеш.

Винья непонимающе глядит на нее, и Шара напоминает:

— Мы же говорили об этом. В прошлый раз.

— Ах да, да, — спохватывается Винья. — Действительно, в прошлый раз, да…

«Все ты помнишь, — думает Шара. — Потому что мы говорили об этом и в позапрошлый раз, и позапозапрошлый раз…»

— Должна признать, — улыбается Винья, — что ты единственный оперативник, который желает, чтобы его перевели на кабинетную работу в головном офисе. Я думала, тебе нравится на Континенте. Ты же столько их изучала, столько опыта накоплено…

— Я не была в Сайпуре, — тихо говорит Шара, — шестнадцать лет.

— Шара… — Винье, судя по улыбке, очень неловко. — Ты прекрасно знаешь: ты — мой самый ценный сотрудник на Континенте. Ты лучше всех представляешь себе, что такое Божества… более того, в Галадеше ведь никто не подозревает, что Божественное не исчезло окончательно, что на Континенте сохраняются следы его присутствия…

Сколько раз Шара это слышала, сколько раз…

— Министерство придерживается точки зрения, что рассекречивать информацию о существовании Божественного, точнее, его остаточном присутствии нецелесообразно. Сайпурцы предпочитают верить в то, что все это стало историей. Точнее, прахом. Что ничего этого больше не существует. Они не должны узнать, что на Континенте активны некоторые чудеса. И им точно не следует знать, что там остались кое-какие божественные существа. Которых вы с напарником так замечательно… элиминируете.

Шара молчит. Тетушка даже отдаленно не представляет себе, что это значит — уничтожить божественное существо.

— Пока Божества пребывают в своем нынешнем состоянии — то есть технически мертвом — нас все устраивает. И даже более чем устраивает. Незачем говорить людям то, что они не хотят слышать, — продолжает Винья.

Шара вздыхает и проговаривает очевидное:

— А поскольку я видела слишком много вещей и существ, существование которых мы не можем официально признать, я не могу вернуться домой.

— Учитывая, кто ты, мы уверены: как только ты вернешься, тебя станут усиленно расспрашивать. А поскольку ты знаешь слишком много о том, что никому знать не надо…

Шара закрывает глаза.

— Подожди немного, родная моя, — вздыхает Винья. — Ты же видишь, я делаю для тебя все, что могу. Сейчас входят в силу политики, которые прислушиваются к моему мнению. Скоро у них не останется другого выбора — им придется согласиться со мной…

— Проблема в том, — тихо говорит Шара, — что мы, оперативники, сражаемся ради того, чтобы дома было все спокойно. Но… время от времени нам нужно возвращаться домой. Просто для того, чтобы помнить — какой он, этот дом, ради которого мы сражаемся.

Винья презрительно отфыркивается:

— Что за сантименты! Ты — Комайд, детка. Ты — дочь своих родителей. Ты мое дитя. Ты патриотка. Где ты — там Сайпур.

«У меня на глазах умерло столько людей, — хотела бы сказать Шара. — И я подписала столько смертных приговоров, что перестала быть похожей на родителей. Я стала другой. Совсем другой».

Винья улыбается, глаза блестят от слез:

— Пожалуйста, береги себя, девочка моя. В Мирграде вес истории ощущается сильней, чем в прочих местах. Я бы на твоем месте следила за каждым своим шагом. Ведь ты — прямой потомок человека, который не оставил от прежнего Континента камня на камне.

И она протягивает руку, протирает стекло и исчезает из виду.

Задача Министерства иностранных дел состоит в том, чтобы упорядочивать то, что в принципе не поддается упорядочиванию.

Так или иначе, если нечто невозможно сделать, это не значит, что жители Сайпура не должны ожидать, что это все-таки будет сделано: в конце концов, разве перед Войной невозможное не случалось на Континенте каждый день и каждый час?

И разве не по этой причине в Сайпуре и остальном мире людям снятся по ночам кошмары?

Из письма премьер-министра Анты Дуниджеш министру Винье Комайд. 1712 г.

Запретное

Мирградский университет прячется в тени городских стен на западной окраине. Это целый каменный лабиринт комнат, переходов, двориков. На потемневших от дождя стенах расцветают темные пятна мха, плиты полов и тротуаров стерты до гладкости — наверняка множеством ног, ходивших по этому камню в течение долгих веков… Толстые и раздутые печные трубы напоминают осиные гнезда, а не детали архитектуры — так не строят, по меньшей мере, вот уже несколько столетий.

Однако Шара заходит в здание и оглядывается: ого, а с водопроводом и канализацией дела обстоят более чем замечательно. Труб почти не видно — разве что тут выглядывает колено стояка, там на потолке виднеются противопожарные оросители. Ну и, конечно, везде, как и положено, раковины и краны. Вполне современного вида.

Шара пытается скрыть улыбку. Она прекрасно знает: университет выглядит старинным, но на самом деле постройке лет двадцать с небольшим.

— В каком мы крыле? — спрашивает она.

— Лингвистическом, — отвечает Нидайин. — Они предпочитают говорить не «крыло», а «камера».

Шара медленно смигивает: как грубо и быстро ее поправили, однако. Нидайин — типичный работник посольства: заносчивый, самодовольный, самоуверенный. И, тем не менее, он занимает должность посольского представителя по связям с общественностью, а значит, в его обязанности входит сопровождать послов и дипломатов во время важных визитов — например, в университет.

— Какие длинные тут камеры, — бормочет Питри, оглядываясь. — На коридор больше похоже, а не на комнату…

— Слово «камера», — с нажимом произносит Нидайин, — имеет глубоко символическое значение.

— И какое же?

Нидайин явно не ожидает, что его примутся экзаменовать по этому вопросу. Поэтому он гордо отвечает:

— К расследованию это не относится, уж будьте уверены. Так что неважно, какое.

Среди каменных стен гуляет эхо шагов. После смерти доктора Панъюя университет опустел. Возможно, это все голубоватые отсветы ламп на стенах (кстати, лампы газовые), но Шара не может отделаться от ощущения, что они внутри чего-то… живого. То ли в улье, то ли в брюхе огромного животного. Возможно, архитекторы именно этого эффекта и добивались.

Интересно, как Ефрем относился к этому зданию. Она уже осмотрела его комнаты в посольстве: естественно, пусто. Голо. Хоть шаром покати. Но другого Шара и не ждала: Ефрем был из тех людей, что живет работой. А уж такая работа поглощала его целиком — еще бы, город какой! Легендарный город. Кладезь для историка. Наверняка какой-нибудь ящик стола университетского кабинета Панъюя ломится от карандашных рисунков: здешние карнизы, ворота, и конечно — десятки набросков с дверными ручками. Ефрема буквально гипнотизировало все, что люди делали руками. «Сразу видно, как они взаимодействуют с миром, — пояснил он ей как-то. — В глазах отражается душа, а вот материя, подсознательное, основа поведения — все это в руках. Понаблюдай за руками человека — и узнаешь его сердце». Возможно, он говорил правду — потому что сам Ефрем, приближаясь к очередному открытию, всегда трогал предметы: проводил пальцами по столешницам, постукивал по стенам, ковырял землю, оглаживал спелые фрукты… Ибо для Ефрема Панъюя и целого мира было мало — он хотел видеть и знать больше и больше.

knizhnik.org

Город лестниц читать онлайн - Роберт Беннетт (Страница 22)

— Времена меняются, — отвечает девушка.

— Это так, — отвечает Мулагеш. И сердито отворачивается к огню. — Но медленнее, чем вам кажется.

Девушка вздыхает и разворачивается к Шаре:

— Надеюсь, вам не передалось пессимистичное настроение госпожи губернатора? Мне бы так хотелось, чтобы ваш первый выход в свет в Мирграде прошел в более приятной атмосфере… Вы же наш новый культурный посол, разве нет?

— Да, — соглашается Шара. И отвешивает вежливый поклон. — Шара Тивани, культурный посол, чиновник второго ранга, исполняющая обязанности главы сайпурского посольства.

— А я — Ивонна Стройкова, помощник куратора студии, которая любезно предоставила нам эти произведения искусства. Мне очень приятно, что вы нашли время прийти, но я должна предупредить: увы, здесь не все встретят вас с легким сердцем — к сожалению, от предубеждений прошлого не так-то просто избавиться… Однако я надеюсь, что ближе к концу этого вечера мы станем хорошими друзьями.

— Вы очень, очень любезны, — кивает Шара. — Благодарю вас.

— Что ж, позвольте в таком случае представить вас гостям, — улыбается Ивонна. — Ибо я более чем уверена, что госпожа губернатор не снизойдет до таких прозаических дел…

Мулагеш подхватывает с подноса еще один эль.

— Вам конец, посол, — сообщает она. — Но будьте осторожнее с этой девицей. Ей нравится, видите ли, рисковать…

— …и пить шампанское, — светло улыбается в ответ Ивонна.

И тут же становится понятно, что, несмотря на юный возраст, госпожа Ивонна Стройкова — настоящая светская львица: она прокладывает дорогу в толпе гламурных знаменитостей и богачей, как акула в стае рыбок. В течение часа Шара успевает поклониться и пожать руки практически каждому представителю собравшегося в зале звездного общества.

— Я всегда хотела быть художницей, — доверительно сообщает Ивонна Шаре. — Но, увы, ничего из этого не вышло. У меня недостало… впрочем, даже не знаю, как сказать. Наверное, воображения. А может, амбициозности. Возможно, того и другого. Чтобы создать что-то новое, нужно быть немного не от мира сего. А я… я — плоть от плоти нашего мира, даже слишком плоть от плоти…

От камина доносится негромкий ропот.

— Что бы это значило? — удивляется Ивонна, но Шаре все видно: Сигруд.

Упирается ногой в камень и достает из огня пылающий уголек. Даже отсюда Шара слышит, как тот шипит в пальцах Сигруда, — но лицо гиганта ничем не выдает боли. Он спокойно подносит его к трубке, делает две глубокие затяжки, выдыхает клуб дыма — и выбрасывает уголек обратно в камин. А потом неспешно бредет в темный уголок, прислоняется к стене со скрещенными на груди руками и мрачно оглядывает зал.

— А это что за удивительное создание? — ужасается Ивонна.

Шара тихонько покашливает и безмятежно отвечает:

— Мой секретарь. Сигруд.

— Вы держите дрейлинга в секретарях?!

— Да.

— Но, позвольте… они же… дикари, разве нет?..

— Все мы — продукт обстоятельств.

Ивонна звонко смеется:

— Ах, госпожа посол… А вы умеете шокировать — и это прекрасно! Уверена, мы станем лучшими подругами. Ах! Как вовремя!

И она убегает прочь от Шары — к высокому бородатому джентльмену, который медленно спускается по лестнице, тяжело опираясь на белую трость. Его явно беспокоит правое бедро — правая рука то и дело тянется туда, однако он изо всех сил сохраняет царственную осанку. На нем элегантный, довольно консервативный белый смокинг и расшитый золотом кушак.

— Ах, мой дорогой! Что ж так долго! Я-то думала, мы, женщины, вечно опаздываем, одеваясь, но куда нам до мужчин!

— Проклятый дом. Когда-нибудь я не выдержу и установлю здесь подъемник! — ворчит он. — Эти проклятые лестницы однажды меня доконают, вот увидишь…

Ивонна обвивается вокруг его плечей:

— Ты ворчишь, как старичок!

— Я и есть старичок!

— Старички так не целуются! — И Ивонна привлекает его к себе, несмотря на шутливое сопротивление. Кто-то в толпе отзывается на сцену тихим: «Ух ты!» — Нет, — отпуская его губы, выносит вердикт девушка. — Совсем не как старичок. Но я буду проверять каждый день, дорогой…

— В таком случае, тебе следует заранее записаться на прием, милая. Как ты знаешь, я ужасно, ужасно занят. Итак. Кто же сегодня вечером пользуется моими неслыханными щедротами? — весело произносит он.

И огладывает толпу. Отсветы пламени из очага высвечивают его лицо.

И сердце Шары сжимается: она-то считала, что он и впрямь старик, а он не постарел. Совсем.

Волосы отросли, да, и, хотя на висках пробивается седина, они все того же странного рыжеватого оттенка. Бородка и вовсе медно-рыжая, коротко подстриженная — совсем не похожая на обычный для богатых континентцев комок нечесаной шерсти под подбородком. Волевой подбородок, все та же самодовольная улыбочка. Глаза, хоть и потеряли в блеске — не горит в них уже знакомый диковатый огонек, — все такие же ярко-голубые. Как у нее в воспоминаниях…

Гости и тонкие ценители искусства уже подбираются к хозяину с приветствиями.

— Батюшки, какая толпа. Надеюсь, вы все при бумажниках? — И он счастливо смеется, здороваясь с каждым.

И хотя наверняка он лично знаком едва ли с десятком гостей, каждого он приветствует как старого друга.

Шара наблюдает за ним. Она испугана. Насмерть. И заворожена. Она оцепенела от ужаса. Он совсем, совсем не изменился.

И обнаруживает, что ненавидит его за это. Как грубо и непорядочно с его стороны исчезнуть на годы и вот — нате пожалуйста! — снова вынырнуть из небытия совершенно тем же человеком!

— Ты видел статуи? — спрашивает его Ивонна. — Дорогой, тебе непременно нужно их увидеть. Они восхитительно отвратительны. Я их обожаю. Жду не дождусь завтрашнего дня, хочу почитать, что напишут газетчики.

— Наверняка всякие гадости, — улыбается он.

— О, непременно, непременно! Крики и истерика, вопли и слезы. Я очень на это надеюсь. Ривеньи — с литейного завода, помнишь? Он здесь. Ты хотел, чтобы он как-нибудь пришел, да? Так вот он пришел. Я-то думала, он свирепый и суровый, как и положено быть промышленнику, но нет, он такой милый-милый… Поговори с ним, он такой приятный. Я принесу тебе конверт для чека. Ах, и сегодня у нас в гостях наш новый культурный посол, и ты знаешь, у нее помощник — ни за что не догадаешься! — се-ве-ря-нин! Нет, ты можешь себе представить? Северянин — секретарь! И он тоже здесь, дорогой, ты только подумай, он сунул голую руку — в огонь! Невозможные, положительно невозможные вещи творятся сегодня вечером, я хотела сказать, что сегодняшний вечер, дорогой, задался, задался, в этом не может быть сомнений!

И он снова поднимает взгляд и обводит веселыми глазами зал. Сначала он ее не видит. Ноги у Шары подгибаются, словно от удара в челюсть. Не заметил…

А потом глаза его вспыхивают, и он медленно, медленно-медленно возвращается взглядом к ней.

В течение нескольких секунд на лице его сменяется множество выражений: растерянности. Узнавания. Изумления. И гнева. А следом тонкие черты его лица принимают вполне знакомый вид: губы кривятся в высокомерной, самодовольной усмешке.

— Новый культурный посол, значит, — тихо выговаривает он.

Шара поправляет на переносице очки. Мамочки, что же делать?

* * *

Сигруд глядит в огонь. И массирует большим пальцем ладонь затянутой в перчатку руки. И припоминает старинное северное присловье: «Завидуй огню, ибо огонь либо есть, либо его нет. Пламя не чувствует радости, печали, злости. Оно либо горит, либо не горит».

Сигруду понадобилось несколько лет для того, чтобы понять, о чем это. А еще больше лет прошло, прежде чем он выучился быть как огонь: просто живым. И все.

Он смотрит, как кружат в толпе друг вокруг друга Шара и человек с тростью. Как они останавливаются и отворачиваются друг от друга — отворачиваются, да не совсем, и исподтишка посматривают: через чье-то плечо или искоса, стараясь, чтобы другой не заметил взгляда.

Они наблюдают друг за другом, изо всех сил стараясь этого не делать. Экий неуклюжий танец.

Человек с тростью все посматривает на часы: наверное, не хочет, чтобы его заподозрили в поспешности. Обаяв всех гостей скопом и каждого по отдельности, он наконец-то выхватывает из толпы лакея и что-то шепчет ему на ухо. Тот пару раз обегает многолюдное сборище, а потом подходит к Шаре и вручает белую карточку. Шара, улыбаясь, убирает ее в карман, а потом, под каким-то предлогом отделавшись от разговорчивой девушки в мехах, прокрадывается наверх.

Сигруд снова поворачивается к огню. Конечно, они любовники. Их движения так и поют о прошлых ласках. Это даже смешно: Шара Комайд — и любовница? Она маленькая и тихая, но он-то знает, что она — такое же живое оружие, как и он, Сигруд. И все-таки глупо удивляться. Все создания на свете хоть недолго, но любили в своей жизни.

И он припоминает, как ходил на китобое «Свордйалин»: скользкая от крови и жира палуба, команда обдирает, как с яблока, с убитого кита шкуру. У борта полощется в воде воняющая, истекающая красным туша, над ней орут и дерутся тысячи чаек. Погоня, поединок с китом, старший помощник раз за разом тычет алебардой в легкие зверюги, и наконец из дыхательного отверстия бьет уже не вода, а кровь, а потом они идут обратно к кораблю и тащат мертвого кита за собой… Когда все это заканчивалось, Сигруд где-нибудь в трюме вынимал из-за ворота медальон. И долго держал в ладонях. А потом открывал и смотрел, смотрел на то, что там внутри, и дрожал огонек свечи…

knizhnik.org


Смотрите также