«Лестница Соловьева». Россия перепрыгивает с одной ступеньки национализма на другую. Лестница соловьева


«Лестница Соловьева». Россия перепрыгивает с одной ступеньки национализма на другую

«Лестница Соловьева». Россия перепрыгивает с одной ступеньки национализма на другую

Современный историк и публицист Александр Янов, считающий своим учителем основателя «русской школы» в философии Владимира Соловьева, пытаясь в максимально сжатом виде изложить основные идеи своего кумира, вывел следующую формулу трансформации национального сознания, которую назвал «лестницей Соловьева»: «национальное самосознание – национальное самодовольство – национальное самообожание – национальное самоуничтожение».

Формула эта, естественно, относится не только к России и свидетельствует о том, насколько легко любому народу перепрыгнуть с первой на вторую, а затем и на последующие ступени национализма. Грань между вполне естественным для каждого народа чувством патриотизма и национальным самодовольством едва заметна, а само перерождение как общества в целом, так и отдельной личности происходит исподволь.

Чтобы запечатлеть на пленке, как зреет плод, оператору нужна, как известно, довольно длительная экспозиция. В данном случае можно воспользоваться примерно той же технологией. История это позволяет.

Одним из основоположников николаевской идеологии многие специалисты не без оснований называют автора известной «Истории государства Российского» Николая Карамзина. Задолго до вступления «идеального самодержца» на трон он подробно разрабатывал тему соотношения национального и западного в русской жизни.

Несколько цитат из работ Карамзина, написанных на протяжении 35 лет, позволяют проследить, как же происходит процесс перехода от национального самосознания к национальному самодовольству, а затем и к самообожанию.

Год 1790-й. Из книги «Письма русского путешественника»:

Путь образования или просвещения один для народов; все они идут им вслед друг за другом. Иностранцы были умнее русских; итак, надлежало от них заимствовать, учиться, пользоваться их опытами. Благоразумно ли искать, что сыскано? Лучше ли б было русским не строить кораблей, не образовать регулярного войска, не заводить академий, фабрик для того, что все это не русскими выдумано? Какой народ не перенимал у другого? И не должно ли сравняться, чтобы превзойти?

…Петр Великий… объявил войну нашим старинным обыкновениям, во-первых, для того, что они были грубы, недостойны своего века; во-вторых, и для того, что они препятствовали введению других, еще важнейших и полезнейших иностранных новостей… Все народное ничто перед человеческим. Главное дело быть людьми, а не славянами. Что хорошо для людей, то не может быть дурно для русских; и что англичане или немцы изобрели для пользы, выгоды человека, то мое, ибо я человек!

Год 1802-й. Из статьи «О любви к отечеству и народной гордости»:

…мне кажется, что мы излишне смиренны в мыслях о народном своем достоинстве, – а смирение в политике вредно… Петр Великий, соединив нас с Европою и показав нам выгоды просвещения, ненадолго унизил народную гордость русских. Мы взглянули, так сказать, на Европу, и одним взором присвоили себе плоды долговременных трудов ее. Едва великий государь сказал нашим воинам, как надобно владеть новым оружием, они, взяв его, летели сражаться с первою европейскою армиею… Скоро другие могли и должны были перенимать у нас; мы показали, как бьют шведов, турков – и, наконец, французов. Сии славные республиканцы, которые еще лучше говорят, нежели сражаются, и так часто твердят о своих ужасных штыках, бежали в Италии от первого взмаха русских штыков. Зная, что мы храбрее многих, не знаем еще, кто нас храбрее…

Теперь мы уже имеем столько знаний и вкуса в жизни, что могли бы жить, не спрашивая: как живут в Париже и в Лондоне?

Год 1811-й. Из «Записки о древней и новой России»:

Явился Петр… Потомство воздало усердную хвалу сему бессмертному государю и личным его достоинствам и славным подвигам… Но мы, россияне, имея перед глазами свою историю, подтвердим ли мнение несведущих иноземцев и скажем ли, что Петр есть творец нашего величия государственного?… Забудем ли князей московских… Искореняя древние навыки, представляя их смешными, хваля и вводя иностранные, государь России унижал россиян в собственном их сердце. Россия… существует около 1000 лет… в виде государства великого, а нам все твердят… о новых уставах, как будто бы мы недавно вышли из темных лесов американских!

Наконец, год 1825-й. Из письма к историку и писателю Александру Тургеневу:

Для нас, русских с душою, одна Россия самобытна, одна Россия истинно существует; все иное есть только отношение к ней, мысль, привидение.

Трансформация завершена. Начав с утверждения о том, что «главное быть людьми, а не славянами», Карамзин пришел к высокомерному выводу, что «одна Россия самобытна, одна Россия истинно существует; все иное есть только… привидение».

Именно с этой карамзинской мыслью и вступил на престол в 1825 году Николай I. Он искренне заявлял, что русское «несовершенство во многом лучше их совершенства».

Лет через десять так в империи думало уже подавляющее большинство образованных граждан. Крепостное право, утверждал великий русский писатель Гоголь, «сообразуется с волей Божией, а не с… какими-нибудь европейскими… затеями». Он был, как и Пушкин, вполне искренен, когда заявлял, что «…Европа приедет к нам не за покупкой пеньки и сала, но за покупкой мудрости, которой не продают больше на европейских рынках».

Дальше было только хуже. Историк Погодин уже утверждал, что «Русский государь теперь ближе Карла V и Наполеона к их мечте об универсальной империи».

Наставляя сына Николая Павловича цесаревича Александра, Погодин пояснял свою мысль следующим образом:

Все ее [России] силы, физические и нравственные, составляют одну огромную машину, расположенную самым простым, удобным образом, управляемую рукою одного человека, рукою русского царя, который во всякое мгновение, единым движением, может давать ей ход, сообщать какое угодно ему направление и производить какую угодно быстроту.

Заметим, наконец, что эта машина приводится в движение не по одному механическому устройству. Нет, она вся одушевлена, одушевлена единым чувством, и это чувство, заветное наследство предков, есть покорность, беспредельная доверенность и преданность царю, который для нее есть Бог земной. Спрашиваю, может ли кто состязаться с нами и кого не принудим мы к послушанию? В наших ли руках политическая судьба Европы и, следственно, судьба мира, если только мы захотим решить ее?

Кому-то в Николаевскую эпоху жилось, конечно, дурно и тошно, но многие чувствовали себя тогда психологически комфортно. Приятно ощущать себя гражданином уникальной, всемогущей и непогрешимой державы. Так что диссидентов в ту пору на самом деле было немного.

Поделитесь на страничке

Следующая глава >

history.wikireading.ru

Лестница Соловьева - Logovo 3MER

Формула Соловьева

Вот что писал я об этом в одной старой книжке («После Ельцина», 1995): «Предложенная им формула, которую я назвал “лестницей Соловьева”, – открытие, я думаю, не менее значительное, чем периодическая таблица Менделеева, а по смелости предвидения даже более поразительное. Вот как выглядит эта формула: “Национальное самосознание есть великое дело, но когда самосознание народа переходит в самодовольство, а самодовольство доходит до самообожания, тогда естественный конец для него – национальное самоуничтожение”».

Вчитайтесь в эту страшноватую формулу и увидите – содержится в ней нечто и впрямь неслыханное: в России национальное самосознание, т. е. естественный, как дыхание, патриотизм может оказаться смертельно опасным для страны. Неосмотрительное обращение с этим глубоко интимным чувством, демонстративное выставление его напоказ, говорит нам Соловьев, неминуемо развязывает цепную реакцию вырождения, при которой культурная элита страны перестает замечать происходящие с нею роковые метаморфозы.

Нет, Соловьев ничуть не сомневался в жизненной важности патриотизма, столь же необходимого для народа, как для человека любовь к детям или к родителям. Опасность лишь в том, что в России граница между ним и второй ступенью соловьевской лестницы, «национальным самодовольством» (или, говоря языком политики, национал-либерализмом), неочевидна, аморфна, размыта. Но стоит культурной элите страны подменить патриотизм национал-либерализмом, как дальнейшее ее скольжение к национализму жесткому, совсем уже не либеральному (даже, по аналогии с крайними радикалами времен Французской революции, «бешеному») становится необратимым. И тогда национальное самоуничтожение неминуемо. Спустя 14 лет после смерти Соловьева (он умер в 1900 году) именно это и случилось с культурной элитой России. Она совершила, как он и предсказал, коллективное самоубийство, «самоуничтожилась».

Казус Достоевского

О том, как Соловьев пришел к своей формуле, я и попытался рассказать в своем очерке для «Литературной газеты». В 1880-е, когда он порвал со славянофильством, вырождалось оно на глазах, совершенно отчетливо соскальзывая на третью, предсмертную ступень его лестницы. Достаточно сослаться хотя бы на того же необыкновенно влиятельного в славянофильских кругах Достоевского, чтобы в этом не осталось сомнения.

Вот его декларация: «Если великий народ не ведает, что в нем одном истина (именно в нем одном и именно исключительно), если не верует, что он один способен и призван всех воскресить и спасти своею истиной, то он тотчас перестает быть великим народом... Истинный великий народ никогда не может примириться со второстепенною ролью в человечестве и даже с первостепенною, а непременно и исключительно с первою... Но истина одна, а стало быть, только единый из народов может иметь Бога истинного... Единый народ богоносец – русский народ». Другими словами, мы, русские, первые в мире. Что это, если не национальное cамообожание?

Декларацией, однако, дело не ограничилось. За ней следовала полубезумная и агрессивная рекомендация правительству: «Константинополь должен быть наш, завоеван нами, русскими, у турок и остаться нашим навеки». Рекомендация сопровождалась пророчеством: «Она накануне падения, ваша Европа, повсеместного, общего и ужасного... Наступит нечто такое, чего никто и не мыслит. Все эти парламентаризмы, банки, жиды, все это рухнет в один миг и бесследно... Все это близко и при дверях... предчувствую, что подведен итог». Сказано полтора столетия назад. А Европа все «накануне падения».

Мало того, неудачливый пророк Достоевский еще и яростно спорил с самим «отцом панславизма» Николаем Данилевским, который, конечно, тоже требовал захватить Константинополь, но полагал все же справедливым владеть им после завоевания наравне с другими славянами. Для Достоевского об этом и речи быть не могло: «Как может Россия участвовать во владении Константинополем на равных основаниях со славянами, если Россия им не равна во всех отношениях – и каждому народцу порознь, и всем вместе взятым?»

Что-то странное происходило с этим совершенно ясным умом, едва касался он вопроса о первенстве России в мире (для которого почему-то непременно требовалось завоевание Константинополя). С одной стороны, уверял он читателей, «Россия живет решительно не для себя, а для одной лишь Европы», а с другой – наше (то есть, собственно, даже не наше, чужое, которое еще предстоит захватить ценою кровавой войны) не трожь! И не только с Европой, для которой мы вроде бы и живем на свете, но и с дорогими нашему православному сердцу братьями-славянами не поделимся.

Впрочем, в одном ли Достоевском было дело? Разве не стояли так же непоколебимо за войну с рушащейся, как им казалось, Европой и завоевание Константинополя все без исключения светила тогдашнего славянофильства, как бы ни расходились они между собою: и Иван Аксаков, и Данилевский, и Леонтьев? Разве не написал об этом великолепные стихи Тютчев: «И своды древние Софии / В возобновленной Византии / Вновь осенит Христов алтарь. / Пади пред ним, о царь России / И встань как всеславянский царь!»? И разве, наконец, поняли бы мы – и главное, они сами – без помощи формулы Соловьева, каким образом разумные, серьезные, здравомыслящие люди, вчерашние национал-либералы и позавчерашние наследники декабристов, превратились в воинственных и агрессивных маньяков? И почему не в силах были они, имея за спиной гигантскую незаселенную Сибирь, отказаться от соблазна отхватить еще кусок-другой чужой землицы?

Удивительно ли, что потрясен был Соловьев этой бьющей в глаза пропастью между высокой риторикой своих вчерашних товарищей и жутковатой их политикой? Как поступили бы вы на его месте, когда на ваших глазах уважаемые люди, моралисты, философы провозглашали свой народ, говорил Владимир Сергеевич, «святым, богоизбранным и богоносным, а затем во имя всего этого стали проповедовать такую политику, которая не только святым и богоносным, но и самым обыкновенным смертным чести не делает»?

Не менее странно, что столь очевидное и пугающее противоречие между словом и делом нисколько не насторожило последователей (и, заметим в скобках, исследователей) «русской идеи». Никто из них даже не попытался объяснить, каким, собственно, образом за какие-нибудь два поколения наследники декабристов, пусть непоследовательные, пусть сомневающиеся, но при всем том так же, как декабристы, ставившие во главу угла свободу России, превратились вдруг в фарисеев и маньяков, в апологетов деспотизма и империи.Source.

http://imrussia.org/ru/%D0%B0%D0%BD%D0%B0%D0%BB%D0%B8%D1%82%D0%B8%D0%BA%D0%B0/%D0%BE%D0%B1%D1%89%D0%B5%D1%81%D1%82%D0%B2%D0%BE/1482-the-man-with-the-stamp-of-genius-on-his-forehead

3mer.livejournal.com

НИП РФ (Научно-идеологическая партия РФ). • Просмотр темы

Леонид Радзиховский: Вверх по лестнице, ведущей вниз27 ноября 2007, 08:57

Цитата: Русский философ Владимир Соловьев когда-то сформулировал закон развития общества, известный как «лестница Соловьева». «Национальное самосознание – национальное самодовольство – национальное самообожествление – национальное самоуничтожение».

Ясно, по мере «восхождения к абсурду» связь с реальностью теряется, ревущего пафоса и торжествующей агрессии все больше, самоиронии и здравого смысла все меньше.

Человеческий инстинкт: не видеть бревно в своем глазу, занимаясь поисками соринок в чужом – становится всеобъемлющей идеологией, все тормозы отказывают. Своих проблем нет – есть только ВРАГИ (внешние, и их внутренние пособники). Остается только борьба с «врагами» - до полного слома шеи (своей).

Что, какие силы гонят нации вверх по этой лестнице, а какие силы тормозят – вот один из главных вопросов истории и философии. Но разговор на эту тему – слишком долгий и сложный, я к нему не готов. Поэтому, не обсуждая почему, ограничимся лишь примерами.

«РФ впервые после Московского царства стала государством, где безусловно доминирует именно РУССКАЯ НАЦИЯ »

Сказано это было в XIX веке, применительно к тогдашнему, только зарождавшему российскому общественному мнению. Надо сказать, что Россия этот путь не прошла – ни в XIX, ни в ХХ веке. У нашего самоуничтожения (1917) были совсем другие причины. При советской власти мы бодро проскакали по «лестнице Соловьева»… но это был все-таки не НАЦИОНАЛЬНЫЙ, а ИДЕОЛОГИЧЕСКИЙ (идеологически-державный) психоз.

Зато четко по «лестнице Соловьева», печатая гусиный шаг, промаршировала Германия, с пением «Deutschland, Deutschland über alles».

Дойдя до верха и свалившись с последней ступеньки вниз, немцы вошли в разум и 62 года живут без национального самодовольства, более того – испытывая трудности с национальным самосознанием. Правда, у них нет других проблем – например, с правами человека, со свободами, с социальной защищенностью и т.д.

Впрочем, бог с ними. У нас свои заботы.

Одна из них та, что мы сейчас торжественно (как это и всегда бывает) вступили на «лестницу Соловьева».

Разные группы нашего общества расположились на разных ступеньках. Большинство, как мне кажется, переходит с первой на вторую. Но есть и те, кто прочно расселся на второй, а есть и поднявшие ногу, чтобы опустить ее на третью ступень. Причем, к сожалению, это далеко не скинхеды и прочие умственно убогие.

Нет.

На этой ступеньке со вкусом расположилась именно что ЭЛИТА страны и, как ей и положено, подтягивает к себе «простой народ».

Разумеется, российское самодовольство имеет свою специфику – пофигизм, веру в «авось», в халяву. Остальные составляющие банальны – враги, борьба и т.д.

Примеров столько, что испытываешь затруднение с выбором.

«Верим в Россию! Верим в себя!» Обязательный лозунг воспринимается как банальность. Что ж, хорошие слова – в себя надо верить, неверие в себя – беда, комплекс неполноценности.

Но вся штука в мере. Чуть-чуть перебрал – лекарство стало ядом, манией величия. Так и тут. Верить, вообще-то, полагается в Бога. По крайней мере, вера в Россию должна бы чем-то ДОПОЛНЯТЬСЯ, УРАВНОВЕШИВАТЬСЯ.

Скажем, верой в свободу. В законность. В человеческое достоинство. В права человека. И ведь смотрите, все эти виды «веры» звучат как-то фальшиво для нашего уха. А «верю в Россию» – естественно. А почему, собственно? Потому, что «вера в Россию» – слова ПРИВЫЧНЫЕ, САНКЦИОНИРОВАННЫЕ обществом и пропагандой. А «вера в свободу» или в «права человека» – непривычное сочетание, не санкционировано. Вот и звучит диковато, фальшиво…

А ведь голая вера в Россию, ничем не дополненная, – национализм чистейшей воды, пусть не расизм, не этнический, но государственный национализм, государственное самообожание.

То же самое относится к обязательному сочетанию «великая Россия». «Великая» – в каком смысле? Не размерами же одними? Значит, великая СИЛОЙ. «Назло надменному соседу».

Так что, сила есть, ума не надо?

Ведь никто не скажет «свободная», «открытая», наконец, «богатая Россия». Нет! Великая – и только великая.

Вера в себя великих ведет к очень смешным, а затем неприятным последствиям.

Ну вот, что за примером далеко ходить? Футбол. Может быть, самое живое, что есть сегодня в политике и общественной жизни.

Проигрыш израильтянам, а затем «победа хорватами» – да это МОДЕЛЬ всего нашего существования!

Ведь ехали в Израиль – как на прогулку. Ведь, что самое-то главное, ГОТОВИЛИСЬ не как к работе, а как к прогулке! Ведь как хвалились, едучи на рать! Ведь банкет многие начали заранее. А победи мы израильтян – считали бы себя уже чемпионами Европы. И это притом, что все мы знаем, как на самом деле слабо играет наша безумно дорогая сборная.

Расточительность. Неэффективность. Легкомыслие. И полная эйфория! «Верим в себя». Как любил говорить покойный президент Рейган, «доверьяй, но проверьяй». Нет, это не по-нашему.

И мы же – ПРАВЫ! По факту правы! Хорваты разбили англичан, и нас, без малейших наших усилий, волна сама внесла в финал первенства Европы (да после «победы над Андоррой», еще более позорной, чем проигрыш Израилю!).

Да, мы – ПРАВЫ. Тот прав, у кого больше прав! У нас по факту БОЛЬШЕ ПРАВ. «И ффсе», как пишут в Интернете. Фарт идет! У нас ПРАВО НА ФАРТ. Какие еще права нужны?!

Россия Великая – и только Великая

А басню «Стрекоза и Муравей» пусть муравьи и зубрят.

Нам по душе другое выражение: «Шапками закидаем!» Как известно, таков был девиз России в 1904 году, когда готовились не футбольные, а настоящие сражения с «япошками». Да кто они такие!.. Вот они нам и объяснили, КТО они. А мы ответили – РЕВОЛЮЦИЕЙ. Пожалуй, что революцией от удивления, от разочарования. Удивились поражению от «япошек» – а революцию затеяли против своего царя.

Сейчас суровая реальность встретила было наши самолюбивые мечты не пулями, а всего лишь мячами.

«Кулак судьбы открыл ему глаза», – говорил один политик, имя которого мне не хотелось бы лишний раз поминать. Удары мячом по голове, естественно, не оказывают психотерапевтического эффекта. Но более того – «хорватское чудо» зримо доказало, что «не в труде Бог, а в халяве».

«Головокружение от успехов» набирает обороты, становится «сладкой национальной идеей».

Тютчев говорил, что «должность русского Бога – не синекура».

И это правда.

Дело не только в том, что русскому Богу приходится пахать за всю Россию. Это полдела. А все дело в том, что Он творит для России чудеса, а она не пользуется! То есть как бы говорит: «Приготовил? Отлично. Теперь разжуй и в рот нам положи».

Вот возвращаясь к тому же примеру – Хорватия спасла. А ведь, боюсь, наши футболисты окончательно «поверят в себя» и не станут себя особо утруждать, «веря в победу». Что же, русский Бог должен ВСЕ результаты всех матчей смешать, чтобы Россия выиграла не играя…

Перенесите это со стадиона на экономику, и вы увидите всю картину «полуреформ», потонувших в нефтедолларах.

Низкая производительность труда. Высокая энергоемкость и материалоемкость. Чудовищная коррупционная нагрузка на экономику. Односторонне сырьевой характер. И прочие всем известные беды.

И – что ?!

Наплевать, растереть – и забыть.

Какие там «реформы», «повышение производительности» и прочий, простите, бред ?! Хорваты спасут – кривая вывезет ! Да-с – можно творить любые глупости, расточительствовать как угодно – а неутомимая кривая нефтяных цен вывезет, вытянет, все покроет. «Зачем географию учить, когда извозчик довезет?».

Точно. Довезет. По лестнице Соловьева …

Смотрите, когда нам плохо, то нам, ясное дело, плохо.

Но как только русский Бог устраивает так, что нам становится хорошо, нам становится уже ТАК хорошо, что это еще хуже.

Причины столь торопливо завышенной самооценки понятны.

Тяжелый удар по национальному самолюбию – 1990-е.

Вполне понятно, что сжатая пружина этого самолюбия ждала возможности со свистом распрямиться. А тут еще совпало много факторов.

Начала – ВПЕРВЫЕ! – формироваться РУССКАЯ БУРЖУАЗНАЯ НАЦИЯ.

Да, ни в Российской империи, ни в СССР не могла сформироваться именно РУССКАЯ нация, тем более русская БУРЖУАЗНАЯ нация, с ее самосознанием – империя мешала.

Только РФ – впервые со времен Московского Царства – стала государством, где безусловно доминирует именно РУССКАЯ НАЦИЯ. Это, разумеется, не значит, что другие нации угнетены, лишены прав и т.д. Во-первых, расизм вообще не типичен для русского народа, во-вторых, все-таки XXI век на дворе).

И одновременно впервые русские стали формироваться как БУРЖУАЗНАЯ нация. Ориентироваться на свой бизнес, на высокие стандарты потребления и т.д.

Рождение национального государства. Рождение национально-буржуазного самосознания: я – хозяин! Своего бизнеса. Своего дома. Своей страны.

А тут сразу перескок от тощих 1990-х (10 долларов за баррель) к тучным 2000-м (100 долларов за тот же баррель).

Ну и как голове не закружиться?!

Черт подери! Русский Бог выполнил, что заказывали, – дал СВОЕ государство, СВОЮ собственность и высокую цену на нефть.

И что же получилось?

Подскок до «100 долларов за баррель национальных амбиций» национального самолюбия. «Россия встает с колен». Если бы! Но нет! Россия сразу ПОДПРЫГНУЛА! А висеть в прыжке – положение не самое надежное.

Надо отдать справедливость, при таких исходных позициях национальное самолюбование могло и еще круче взлететь… Но и того, что случилось, – достаточно.

Между тем, пока мы холили и лелеяли свои быстро выросшие амбиции, мир не стоит на месте.

Когда нам плохо, то нам, ясное дело – плохо

Со своим подростковым самолюбием мы ухитрились отдавить ноги половине младших соседей по СНГ, подставить пару булавок под сиденье «американской училки» и задружиться с «плохими парнями» с «заднего мирового двора». Гуляем! Молодо-зелено! Хватит нас учить, сами черту рога сломим, а Бога за нефтяную бороду держим!..

И вместо решения этих проблем – поиск врагов…

Русский Бог перевыполнил все просьбы, а вот укротить наше самолюбие, уравновесить унылым трудолюбием и осторожностью мы Его не попросили.

Национальное самолюбие – прекрасная вещь.

Национальное самолюбование – смешная (для друзей), противная (для недоброжелателей) и страшно опасная (для нас самих) вещь.

В этот грех, грех неадекватной гордыни, Россия торопливо впадает.

Ситуация тем более опасная, что зеркала с негодованием бьются, – ситуация со СМИ известна, возможности критики власти сужаются с каждым днем. Причем тут не только давление сверху, тут и искреннее негодование самих граждан. Сколько раз в ответ на вполне невинные критические высказывания о нашей стране я слышал: «За что вы так ненавидите Россию?!»

Мне в ответ всегда хотелось спросить: «За что ж ВЫ так ненавидите Россию, что, отбивая литаврами здравый смысл, тащите ее вверх – прямо к провалу?!»

«Лестница Соловьева»…

Только с нее России и не хватало навернуться!

А если пример с «лестницей Соловьева» не убеждает, то вот более убедительный, по-моему.

Сказка о Рыбаке и Рыбке: «Не хочу быть вольною царицей, желаю быть владычицей морскою! И чтоб Золотая Рыбка была у меня на посылках!» А ведь подобные амбиции – что индивидуальные, что национальные, – не подкрепленные амуницией, заканчиваются одним. «Мочением в разбитом корыте».

_________________Людям, не слушающим советов, может помочь только творческая интеллигенция через свои духовные ценности.

vrn-2007.flybb.ru

Александр Янов:  Русская идея. Часть II – Александр Янов – Блог – Сноб

Первая часть

1848

К революции Николай, как мы уже говорили, относился неоднозначно. С одной стороны, она его пугала, как всякого нормального человека пугает массовое безумие, неизвестно почему, полагал он, охватывающее вполне вроде бы здравомыслящих людей. С другой стороны, однако, он дождаться ее не мог, чтоб не сказать мечтал о ней. В особенности после того, как Тютчев облек в слова его, пусть неясное, но очень давнее желание. Да, победе над революцией в Европе предстояло стать его звездным часом. Не говоря уже о том, что она должна была подтвердить сверхдержавный статус России: в конце концов, это была бы первая после победы над Наполеоном реальная возможность продемонстрировать, кто на континенте хозяин.

«ДЫШИТ ОДНОЮ ЛИШЬ ВОЙНОЮ»

Так или иначе, в конце февраля этого рокового года ОНА пришла. Началось, как всегда, во Франции. Свергли короля, объявили республику. И как ее ни ждали, все равно пришла она неожиданно. «Нас всех как громом поразило, — записывал в дневнике великий князь Константин Николаевич. – У Нессельроде от волнения бумаги сыпались из рук. Что же будет теперь, один Бог знает, но для нас на горизонте видна одна кровь». В том, что первый порыв Николая был воевать, сомнений быть не может, свидетельств больше чем достаточно.

Барон Корф записывал по горячим следам 22 февраля: «Император дышит самым восторженным героическим духом и одною лишь войною. К весне, говорил он, мы сможем выставить 370 тысяч войска, с этим придем и раздавим всю Европу». Великий князь Константин подтверждает: «У нас приготовления к войне идут с неимоверной деятельностью. Все кипит». 24-го Николай пишет в Берлин королю Фридриху-Вильгельму IV, убеждая его выступить против революционной Франции: «Вы с вашими на севере, Ганновер, Саксония, Гессен, а вюртембергский король с остальными и Баварией на юге. Через три месяца я буду за вами с 300 тысяч солдат, готовых по вашему зову вступить в общий строй между вами и Вюртембергским королем».

Николай, как видим, собрался воевать прошлую войну с французской революцией. Тогда, в конце XVIII века, Франция стояла одна против всей монархической Европы, и дело было лишь за тем, чтобы толком организовать антифранцузскую коалицию — на английские деньги. Именно поэтому так беспокоила его позиция Англии. «Я с беспокойством жду, — писал он того же 24 февраля в Вену Меттерниху, — решения Англии. Ее отсутствие в наших рядах было бы прискорбно». Тут, однако, ожидала царя первая нестыковка. Англия не только отказалась вмешиваться во французские дела, но и ему не советовала: денег, другими словами, не ждите.

Неделю спустя выяснилось совсем уже неприятное: французская революция стремительно перерастала в общеевропейскую (по тем европоцентричным временам, если хотите, в мировую). Одно за другим малые германские государства, а за ними и вчерашние союзники царя, Пруссия и Австрийская империя, призывали либеральные правительства, обещая своим народам, подумайте только, конституцию (!). Ирония истории в том, что полвека с лишним спустя повторил ошибку царя (с обратным, конечно, знаком) Ленин, совершенно уверенный, что революция 1917-го развернется в мировую — именно по образцу прошлой, той самой «весны народов», как называли в 1848 году то, что происходило на глазах у ошеломленного Николая.

И так же, как впоследствии Ленин, царь был обескуражен и растерян. Вся картина менялась кардинально. В конце февраля планировал он изолировать революционную Францию, а в начале марта наглухо изолированной оказалась самодержавная Россия (так же как, продолжим аналогию, изолированной оказалась в 1917-м революционная Россия. Еще любопытнее, однако, неправдоподобные метаморфозы в российской позиции. В царские времена она, как видим, была бастионом контрреволюции, в советские стала оплотом революции, в постсоветские опять превращается в знаменосца контрреволюции, столь же страстного, как была при Николае. Но объяснение этого парадокса у нас еще впереди. Пока что мы в 1848-м).

ПРОРЫВ РЕВОЛЮЦИИ

2 марта великий князь Константин записывал в дневнике: «Препоганые известия из Неметчины, всюду беспорядки, а государи сидят сложа руки». Я не знаю, какие именно события имел он в виду, но знаю, что 1 марта в Бадене и в Нассау, а 2-го в Гессен-Дармштадте к власти пришли либеральные правительства. 6 марта начались баррикадные бои в Мюнхене, закончившиеся две недели спустя отречением баварского короля Людвига I в пользу сына Максимилиана II, сочувствовавшего конституции. О чем тоже есть запись в дневнике Константина: «Вот голубчик! Вот молодец! То есть его прямо надобно расстрелять!» 6-го же марта призвал к власти либеральное правительство вюртембергский король. 7-го Константин записывал: «Предурные известия из Неметчины, революционная зараза всюду!» 13 марта начались столкновения восставшего народа с войсками в Берлине (пять дней спустя они завершились победой восставших). Король согласился на все их требования, вплоть до того, говоря словами возмущенного таким безобразием Константина, что «дал свободу книгопечатания». И в тот же день из бунтующей Вены бежал Меттерних. За день до этого находим в дневнике: «Пришло телеграфическое известие из Вены, что там тоже беспокойство и вследствие этого вся Австрийская империя получит конституцию! Итак, мы теперь стоим одни во всем мире и одна надежда на Бога». И 13 марта: «Все кончилось в Европе, и мы совершенно одни». В начале марта царь еще храбрился: «Ежели король прусский будет сильно действовать, — писал он 2-го своему главнокомандующему князю Паскевичу, — все будет еще возможно спасти, в противном случае придется нам вступать в дело». И 10 марта: «При новом австрийском правлении они дадут волю революции, запоют против нас в Галиции; в таком случае займу край и задушу замыслы». К концу марта, однако, даже Николай понял, что бессилен «задушить замыслы» и тем более «раздавить всю Европу», как собирался еще месяц назад. Во всяком случае 30 марта он писал Паскевичу уже в совершенном отчаянии: «Один только Бог еще спасти нас может от общей гибели!»

МАНИФЕСТ

Только этим отчаянием можно объяснить публикацию знаменитого Манифеста 14 марта. Брюс Линкольн назвал его «пронзительным кличем на архаическом языке, призывавшим русских к священной войне в ситуации, когда никто не собирался на них нападать». Вот текст: «По заветному примеру православных наших предков, призвав в помощь Бога Всемогущего, мы готовы встретить врагов наших, где б они не предстали. Мы удостоверены, что древний наш возглас “За веру, царя и отечество!“ и ныне предукажет нам путь к победе. С нами Бог! РАЗУМЕЙТЕ ЯЗЫЦИ И ПОКОРЯЙТЕСЬ, ЯКО С НАМИ БОГ!»

Ничего общего не имел этот язык московитского фундаментализма с дипломатическим протоколом XIX века. Это была истерика — в официальном правительственном документе! Каких неведомых «языцев» собрался он покорять? Каких врагов встретить, когда никто не объявлял войну России и она никому не объявляла? Удивительно ли, что в Европе произвел Манифест «самое неприятное и враждебное»,  по словам В.И. Панаева, «впечатление»? Но связана с ним еще одна странная и не до конца понятная история. Ровно неделю спустя опубликовано было от имени вице-канцлера Нессельроде нечто — неслыханное дело! — подобное извинению за несдержанность его владыки. Толкуется это обычно так: неделя понадобилась приближенным царя на то, чтобы объяснить ему неуместность, скажем так, его архаической воинственности.

Зная, однако, характер автора, трудно поверить, чтобы он позволил опровергнуть собственный Манифест по столь несущественной, с его точки зрения, причине. Тут должно было быть что-то куда более серьезное. Достаточно сопоставить даты. Немедленно после издания Манифеста Николай приказал Паскевичу «срочно приводить в порядок пограничные крепости, Брест палисадировать». И разъяснял: «поздно будет о сем думать, когда неприятель будет на носу». Какой неприятель? Каким образом мог он оказаться у нас «на носу» через три недели после того, как император скомандовал, согласно легенде, посреди придворного бала «господам офицерам седлать коней» и скакать на Рейн проучить французских мятежников?

Некоторый свет на все это проливает найденное современным историком А.С. Нифонтовым письмо, из которого ясно, чего мог опасаться Николай: «Хлопот в самой Германии столько, что не понять, чтоб им достало силы на какое либо предприятие против нас». Кому им? Похоже, что речь о либеральных отныне Пруссии и Австрии, которые могли напасть на Россию, где ничего не готово. Нифонтов предполагает даже, что «Николай Павлович действительно боялся нападения со стороны Пруссии, Австрии и даже Франции». Представьте теперь, до какой степени должна была дойти растерянность и дезориентация самодержца, чтобы он испугался фантома. Грубо говоря, ему стало страшно, что наделал он Манифестом своим нечто непоправимое, и царь запаниковал, струсил.

Впрочем, вот текст опровержения, и пусть читатель сам судит, какая гипотеза более правдоподобна: «Ни в Германии, ни во Франции Россия не намерена вмешиваться в правительственные преобразования, которые уже совершились или же могут еще последовать. Россия не помышляет о нападении, она желает мира, нужного ей, чтобы спокойно заниматься развитием внутреннего своего благосостояния». В криминальном мире это, кажется, называется «уйти в глухую несознанку».

РЕАКЦИЯ

Европа между тем оказалась так же не готова к конституции в 1848-м, как Россия в 1825-м. Уже в июне силы реакции перешли в контрнаступление. И откат революции происходил так же стремительно, как и весенний ее прорыв. Один Николай, похоже, все еще не мог прийти в себя после пережитого им в марте ужаса. Даже в июне, когда революция уже отступала, он по-прежнему внушал Паскевичу, что «при оборонительной войне по всем вероятиям значительный отпор наш будет на берегах Вислы». Ожидал, выходит, неприятеля в пределах своей империи. Европейские генералы тем временем действовали. 12 июня маршал Виндишгрец взял штурмом мятежную Прагу, 23 июня прусские войска изгнали либералов из Бадена и Вюртемберга. 26 июня генерал Кавеньяк расстрелял из пушек восставших рабочих в Париже.

Так оно дальше и шло. 5 августа пал Милан. 1 ноября хорватский бан Елачич взял Вену, вынудив Народное собрание бежать в захолустный Кремниц. 5 декабря прусский премьер Мантейфель распустил либеральный парламент в Берлине. К началу 1849-го, кроме Венецианской республики, полуживого австрийского Собрания в Кремнице и бессильного Франкфуртского парламента, с революцией было, можно сказать, покончено. Твердо стояла одна Венгрия. Но она была изолирована и ее поражение было лишь вопросом времени.

КРУШЕНИЕ МЕЧТЫ

Для Николая, однако, все это оказалось разочарованием жесточайшим. Да, европейская революция была побеждена, но побеждена не им. ЕГО НЕ ПОЗВАЛИ. Даже когда он сам предложил в мае австрийскому императору Фердинанду помощь в Венгрии, она была высокомерно отвергнута. Это была катастрофа для «тютчевской», условно говоря, парадигмы, вдохновлявшей всю его внешнюю политику на протяжении четверти века. Какие «две истинные державы», противостоящие друг другу в Европе? Какая «загнивающая» Европа? Какой звездный час для него — и для России? Вздором все это оказалось, химерой. «В глазах моих исчезает, — писал он проживавшему в изгнании Меттерниху, — целая система взаимных отношений, мыслей, интересов и действий».

Позволено было самодержцу лишь «подчистить» недоделанное европейскими генералами — на глубокой периферии Европы. «Задушил замыслы» в дунайских княжествах, у которых и армии своей не было, и, когда на австрийском престоле оказался молодой Франц-Иосиф, — в Венгрии, где Паскевич провозился полгода. Мало сказать, что чувствовал себя после этого Николай генералиссимусом, неожиданно разжалованным в рядовые. Мечта рухнула. Не сравняться было ему отныне славою с покойным братом, Агамемноном Европы не быть. И со сверхдержавным статусом России предстояло распрощаться тоже.

Можно ли еще было его возродить? Пожалел, должно быть, в эту минуту отчаяния самодержец о своем мотто, придуманном после увольнения С.С. Уварова, бывшего президента Академии наук и автора знаменитой триады «Православие, самодержавие, народность». Как он тогда сказал? «Мне не нужны ученые головы, мне нужны верноподданные»? Увы, ничем не могли ему помочь верноподданные после фиаско 1848 года.

На его счастье — или несчастье — нашлась, однако, все же одна рисковая «ученая голова», предложившая выход из безнадежной, казалось, ситуации. Причем достойный, более чем достойный, с точки зрения Николая, выход. Для этого требовалось, правда, забыть о революции, о страхе перед ней и о схватке с ней, вообще обо всей старой «тютчевской» парадигме.

В Европе революции, как выяснилось, не будет, а у нас, как объяснил ему М.П. Погодин, тем более, «мы испугались ее напрасно... Мирабо для нас не страшен, но для нас страшен Емелька Пугачев. Ледрю Роллен со своими коммунистами не найдут у нас себе приверженцев, а перед Никитой Пустосвятом разинет рот любая деревня. На сторону к Мадзини не перешатнется никто, а Стенька Разин лишь кликни клич! Вот где кроется наша революция». Но из такой предпосылки следовала совсем другая стратегия. Можно было, оказывается, поставить на место самодовольную Европу, а заодно и — без всякой революции — утолить уязвленное тщеславие самодержца. И Погодин развернул перед ним эту новую стратегию подробно.

АНТИЕВРОПЕЙСКОЕ ОСОБНЯЧЕСТВО

Возможно, это был первый в России политический самиздат. И, как всякий самиздат в отрезанной от мира стране, предприятие это было рискованное. В особенности в николаевской России, где, как записывал (в дневнике) А.В. Никитенко, «люди стали опасаться за каждый день свой, думая, что он может оказаться последним в кругу друзей и родных». Но Михаил Петрович Погодин, первый, кажется, университетский профессор из крепостных, всегда слыл в кругах московской интеллигенции — и полиции — чем-то вроде enfant terrible. Нет, не по причине политической неблагонадежности: верноподданным он был образцовым. Скорее из-за замечательной его откровенности: что думал, то и говорил. Так и в этом случае. Он откровенно говорил с царем в неподцензурных письмах.

Конечно, Погодин был русским националистом, государственником, державником и в этом смысле антиподом, скажем, Чаадаева. Того, как мы помним, беспокоило, что, «обособляясь от европейских народов морально [Чаадаев имел, конечно, в виду идеологию Официальной народности]», мы рискуем «обособиться от них и политически», а это может кончиться чем угодно, вплоть до войны между Россией и Европой. Погодина беспокоило нечто прямо противоположное. А именно, что, обособившись от Европы морально, Николай не решался обособиться от нее политически. Более того, мечтал, как мы знаем, спасти ее от революции, что с точки зрения державных интересов России было, по мнению Погодина, верхом бессмыслицы.

Да, писал он, «миллион русского войска готов был лететь всюду, в Италию, на Рейн, в Германию и на Дунай, чтоб доставить свою помощь и успокоить любезных союзников». А зачем? Что нам до них? Раздражала Погодина эта удивительная неэффективность политики царя, его неспособность адекватно реализовать «наполеоновское» могущество России. В конце концов у него гигантская армия, превосходящая все европейские армии, вместе взятые. И что? Переделывал он, подобно Наполеону, континент? Стало его слово для Европы законом? Играла она по его правилам? Да ничего подобного.

«Пересмотри все европейские государства и увидим, что делали они кому что угодно, несмотря на все наши угрозы, неодобрения и другие меры». Нужно быть слепым, чтоб не заметить, к чему все это привело хоть в 48-м году и после него: «Правительства нас предали, народы возненавидели, а порядок, нами поддерживаемый, нарушался, нарушается и будет нарушаться...Союзников у нас нет, враги кругом и предатели за всеми углами, ну так скажите, хороша ли Ваша политика?»

НЕ ТОМУ ПОДРАЖАЛИ, ВАШЕ ВЕЛИЧЕСТВО!

Ограничься погодинские самиздатские письма одной солью на раны, не сносить бы автору головы. Тем более что император был тогда угрюм, раздражен и зол на весь свет. И совершенно непонятен был бы восторг С.П. Шевырева, соредактора Погодина по журналу «Москвитянин», когда тот писал ему из Петербурга, что «твое письмо было в руках царя», когда б не сопровождалось ремаркой: «прочитано им и возбудило полное удовольствие его». Понятно, что понравилась Николаю не дерзкая критическая часть письма, а погодинский сценарий полной переориентации политики России, открывавший неожиданные — и замечательные, казалось, — перспективы отмщения Европе за несчастливый 1848-й. В подтексте сценария было: «Подражать русскому царю пристало Наполеону, а не...». И объяснялось почему.

Прежде всего потому, что «союзники наши в Европе, и единственные, и надежные, и могущественные — славяне. Их 10 миллионов в Турции и 20 миллионов в Австрии. Это количество еще значительнее по своему качеству по сравнению с изнеженными сынами Запада. Черногорцы ведь встанут в ряды поголовно. Сербы так же, босняки от них не отстанут, одни турецкие славяне могут выставить 200 или 300 тысяч войска». А во-вторых: «Подготовляется решение великих вопросов, созревших для решения. Вопрос Европейский об уничтожении варварского турецкого владычества в Европе. Вопрос Славянский об освобождении древнейшего племени от чуждого ига. Вопрос Русский об увенчании русской истории... об ее месте в истории человечества. Вопрос Религиозный о вознесении православия на подобающее ему место. Камень сей бысть во главе угла! Да! Novus nascitur ordo! Новый порядок, новая эра наступает в истории. Владычество и влияние уходят от одних народов к другим... И если Вы упустите эту благоприятную минуту, то Вам не останется ничего, кроме вечного угрызения совести и вечного стыда!»

Что должен был подумать, читая эту страстную проповедь, растерянный и угнетенный после фиаско 1848-го самодержец? Да он, пожалуй, не дурак, этот Погодин, хотя и «ученая голова»? И впрямь ведь по сравнению с советами, которые давали ему до сих пор другие «ученые головы», — небо и земля! Чего стоил хотя бы этот Тютчев со своей революцией как "истинной державой". Или тот же Уваров с нелепым циркуляром 1847 года, предписывавшим преподавателям гимназий и профессорам университетов внушать студентам, что «оно [славянство] не должно возбуждать в нас никакого сочувствия. Оно само по себе, а мы сами по себе. Мы без него устроили свое государство, а оно не успело ничего создать и теперь окончило свое историческое существование». Правда, начинался тот злосчастный циркуляр с предуведомления, что «составлен он по высочайшей воле». Но память царей, как известно, избирательна...

Так или иначе, Россия во главе нового мирового порядка, консервативного мирового порядка, — это не снилось и самому Наполеону! Да, он перекраивал по своему капризу континент, отменял одни государства и придумывал другие, раздаривая их своим братьям и маршалам. Но зачем? Словно в куклы с Европой играл. Ни в какое сравнение не идет эта игра с тем, что предлагает Погодин, с «великой православной империей от Восточного океана до моря Адриатического», стоящей на твердой почве религиозной и этнической общности. Целая философия за этим. И подробный сценарий прилагается. Вот такой.

«Россия должна сделаться главою Славянского союза. По естеству выйдет, так как русский язык должен со временем сделаться общим литературным языком для всех славянских племен... К этому союзу по географическому положению, находясь между славянскими землями, должны пристать необходимо Греция, Венгрия, Молдавия, Валахия, Трансильвания, в общих делах относясь к русскому императору как к главе мира, т. е. всего славянского племени». И само собой, «по естеству выйдет», говоря языком Погодина, что окажутся «русские великие князья на престолах Богемии, Моравии, Венгрии, Кроации, Славонии, Далмации, Сербии, Болгарии, Греции, Молдавии, Валахии, а Петербург в Константинополе». Родственные, так сказать, «скрепы» великой империи в дополнение к духовным. И административным. Так надежнее.

«ПОХИЩЕНИЕ ЕВРОПЫ»

На первый взгляд, речь в этом очаровавшем самодержца сценарии лишь о военном переделе Европы. Ну, не могли же русские великие князья оказаться на престолах Богемии или Хорватии без большой войны и расчленения Австрийской империи. И тем более не мог бы оказаться «Петербург в Константинополе» без расчленения Блистательной Порты, как бывшая евразийская сверхдержава Турция требовала себя теперь называть. В подтексте погодинского сценария было, однако, и нечто другое, куда более амбициозное, чем даже «великая православная», описанная выше. Собственно, Погодин никогда этого не скрывал, писал об этом открытым текстом еще в 1838 году в подцензурной печати. Он объехал тогда все европейские страны и вынес из этой поездки стойкое убеждение, что, растеряв свои традиционные ценности, Европа обречена, созрела для завоевания.

Отсюда панегирик России, на который мало кто обратил тогда внимание: «Русский Государь теперь ближе Карла V и Наполеона к их мечте об универсальной [т. е. всемирной] империи. Да, будущая судьба мира зависит от России. Она может все — чего же более?» И вполне логично, с его точки зрения, Погодин это доказывал: «Кто взглянет беспристрастно на европейские государства, тот согласится, что они отжили свой век... Разврат во Франции, леность в Италии, жестокость в Испании, эгоизм в Англии — неужели совместны с понятием о счастье гражданском, об идеале общества, о граде Божьем? Золотой телец — деньги, которому поклоняется вся Европа, неужели есть высший градус нового христианского просвещения? Где же добро святое?»

Читатель уже, конечно, догадался, где оно, «добро святое». Там же, где и по сей день усматривают его русские «патриоты». В отечественных традиционных ценностях, и в главной из них — в абсолютной власти. Правильно догадался: «Совсем не то в России. Все ее силы, физические и нравственные, составляют одну громадную махину, управляемую рукой одного человека, рукою русского царя, который во всякое мгновенье единым движением может давать ей ход, сообщать какое угодно будет ему направление и производить какую угодно скорость. Заметим, наконец, что эта махина одушевлена единым чувством, это чувство есть покорность, беспредельная доверенность и преданность царю, который есть для нее земной бог».

Я мог бы пересказать все это короче своими словами. Только едва ли бы вы мне поверили, что один из самых выдающихся консервативных мыслителей России николаевской эпохи мог думать так, как он думал. Документальность, иначе говоря, есть единственная для меня возможность не лишиться доверия читателя. Причем цитирую я человека, к которому император не только прислушался, несмотря на немыслимую дерзость его самиздатских инвектив, но и ПОСЛУШАЛСЯ: вся его политика в 1850-е строилась, исходя именно из погодинского сценария (той его части, конечно, что могла тогда казаться немедленно осуществимой).

Мы не знаем, догадывался ли Николай про подводное, так сказать, основание этого политического айсберга, т. е. про то, что он «ближе Карла V и Наполеона к универсальной империи». Зато мы теперь знаем, что Чаадаев был прав: моральное обособление от Европы, которое я вслед за В.С. Соловьевым называю антиевропейским особнячеством, неминуемо должно было породить монстра, т. е. обособление политическое, чреватое не только полубезумными планами завоеваний, но и вполне реальной войной.

МИФ ОСОБНЯЧЕСТВА

Очень интриговало меня заключение, к которому пришел в своей книге Nicolas I and Official Nationality in Russia Н.В. Рязановский: «Александр II проводил реформы, Александр III апеллировал к национальным чувствам, при Николае II страна обрела даже шаткий конституционный механизм. Но все эти начинания остались каким-то образом неуверенными, неполными. И в конце концов в пожаре 1917 года обрушился все тот же архаический старый режим (antiquated ancien regime), установленный Николаем I. В известном смысле этот жесткий самодержец преуспел больше, чем мог вообразить». Очевидное, казалось бы, противоречие с главным выводом той же книги (который я тоже цитировал), что «моровые годы» Николая были попросту потеряны для России. Я даже спрашивал об этом автора. Но он лишь пожал плечами: так получается...

Разгадка между тем, кажется, в том, что прав был Рязановский в обоих случаях. Да, царствование Николая действительно было бесплодно как библейская смоковница. И да, действительно был при нем создан миф удивительной мощи и долговечности, миф, сокрушивший петровскую Россию. А за ней, между прочим, и советскую, усвоившую, даже не подозревая об этом, погодинскую версию мифа буквально: Европа стала для нее добычей. И, что самое поразительное после этого трагического опыта, миф и сегодня пребывает в силе и славе. Я, конечно, о мифе антиевропейского особнячества, который по-прежнему противопоставляет чаадаевскому «слиянию с Европой» те самые ценности, что дважды в одном столетии вынуждали Россию начинать жизнь с чистого листа, ту самую «искусственную», по выражению В.С.Соловьева, «самобытность». Можно подумать, что Германии или Франции пришлось пожертвовать своей действительной самобытностью ради «слияния с Европой».

Но мы отвлеклись, Погодин исходил из мифа особнячества как из данности. Он лишь сделал выводы, логически из него следующие. И в соответствии с этой логикой Россия больше не собиралась спасать Европу от революции, как в первые четверть века царствования Николая, она вызывала ее на бой. Немедленные результаты этого вызова были катастрофическими: несчастная война, первая в Новое время капитуляция России, окончательное крушение ее сверхдержавного статуса. Увы, прав Рязановский, ничему это не научило ни ее правителей, ни тем более идеологов антиевропейского особнячества. И по-прежнему не о чем было Чаадаеву, предсказавшему этот исход, спорить с Погодиным так же, как, допустим, сегодня мне с Дугиным. Нет больше общего языка, между нами — пропасть мифа.

Но преимущество все-таки у Чаадаева — и у меня. История, как мог убедиться читатель, на нашей стороне: что принес этот долгоиграющий миф России? Разве не одни лишь горе и ужас террора, распад — и кошмарную необходимость дважды в одном столетии начинать жизнь сначала? Ничего, кроме этого, я, собственно, и не хотел здесь показать. 

СЛАВЯНОФИЛЫ

С декабристских времен власть и мыслящие люди в России были по разные стороны баррикады. Самодержавие со своими жандармами, со своими двенадцатью цензурами, со своей казенной риторикой считалось чужим, считалось врагом. Язык не поворачивался оправдывать запрет на инакомыслие, лежащий в основе николаевской Официальной народности. Так и писал П.Я. Вяземский: «Честному и благожелательному русскому нельзя больше говорить в Европе о России или за Россию. Можно повиноваться, но нельзя оправдывать и вступаться». Хватало, конечно, и таких, кто служил режиму по нужде или по охоте, — когда их не хватает? — но те были нерукопожатные. В 1840-е, однако, произошло нечто невероятное.

Самодержавие вдруг было поднято на щит. Нет, не то самодержавие, что воцарилось в России после разгрома декабристов, другое, очищенное от казенной шелухи, от цензуры и крепостничества, рафинированное, так сказать, но все-таки самодержавие. Именно оно было представлено обществу как воплощение национальной — и цивилизационной — идентичности России. Невероятным казалось это потому, что мало кто уже мог вообще представить себе какое-нибудь другое самодержавие, кроме косноязычного и хамоватого монстра, устами самого самодержца объявившего себя деспотизмом. Тем более представить его респектабельным, оснащенным всеми новейшими философскими и культурологическими аксессуарами — в качестве последнего, если хотите, слова науки.

И тем не менее группа одаренных и уважаемых московских философов и литераторов (Константин Аксаков, Алексей Хомяков, Иван Киреевский, Юрий Самарин и др.) с конца 1830-х работала именно над такой метаморфозой самодержавия. Оппоненты прозвали их славянофилами (они, впрочем, против этого не возражали). И никто, даже Чаадаев, не предвидел, что именно им, этим на первый взгляд чудакам, суждено было стать знаменосцами особняческого мифа, обеспечив ему своего рода бессмертие. И именно под их пером станет погодинский постулат «Россия не Европа» русской национальной идеей.

УЧИТЕЛЯ И УЧЕНИКИ

Разумеется, само представление, что идея может быть национальной, заимствовали они у германских романтиков-тевтонофилов, отчаянно ревизовавших в начале XIX века европейскую традицию эпохи Просвещения (как мы уже говорили, в этой традиции идеи отечества не имеют). Немцы, однако, придумали свой Sonderweg («особый путь»), протестуя против наполеоновского деспотизма, безжалостно кромсавшего и унижавшего их и без того разодранную на десятки крохотных государств родину. В их сознании Просвещение отождествлялось с фигурой всеевропейского деспота. Оттого и придумали они свой, германский, отдельный от Европы «особый путь». Но славянофилы-то жили в гигантской монолитной империи. Более того, в могучей сверхдержаве, разгромившей Наполеона. Так откуда, спрашивается, русский Sonderweg?

Представьте, сколько ума, таланта и изобретательности понадобилось славянофилам, чтобы адаптировать национальную идею их немецких учителей к российским реалиям. Ларчик, впрочем, открывался просто: ученики тоже протестовали против деспотизма. И их деспот, считали они, тоже поработил Россию. Звали его Петр, был он императором всероссийским, но императором-предателем. Как часовой, изменивший своему долгу, открыл он ворота православной крепости чуждым ей идеям европейского Просвещения, искалечив ее «культурный код» и превратив Россию в какую-то ублюдочную полу-Европу. Вот и пожинаем мы сейчас, заявили славянофилы, плоды его предательства. Короче, Россия была, по их мнению, так же беспощадно унижена при Николае, как Германия при Наполеоне.

Унижена до такой степени, что Николай мог, как мы помним, публично объявить, будто деспотизм «согласен с гением нации». Словно русские — нация рабов. Мало того, как объяснял один из его приближенных генерал Яков Ростовцев, «совесть нужна человеку в частном домашнем быту, а на службе и в гражданских отношениях ее заменяет высшее начальство». Официальная народность претендовала, таким образом, быть вовсе не самодержавной властью, но пастырем народным, его моральным учителем, его совестью? Власть все знает, все видит, осушит все слезы, утешит всех страждущих. Одним словом, «название государя Земной бог, хотя и не вошло в титул, допускается как толкование власти царской».

ИЗ ДЕКАБРИСТСКОЙ ШИНЕЛИ?

Как видим, возмущал николаевский деспотизм родоначальников славянофильства ничуть не меньше, чем декабристов. Тем более что представлялся он им не только цезарепапизмом, как В.С. Соловьеву,, и не только «дикой полицейской попыткой отрезаться от Европы», как А.И. Герцену, но в буквальном смысле слова ересью, секулярной религией, призванной подменить православие.

Впоследствии в открытом письме Александру II Константин Аксаков бесстрашно высказал все, что он думал о николаевской России: «Как дурная трава, выросла непомерная бессовестная лесть, обращающая почтение к царю в идолопоклонство... Откуда происходит внутренний разврат, взяточничество, грабительство и ложь, переполняющие Россию? От угнетательной системы нашего правительства, оттого, что правительство вмешалось в нравственную жизнь народа и перешло, таким образом, в душевредный деспотизм, гнетущий духовный мир и человеческое достоинство народа. Современное состояние России представляет внутренний разлад, прикрываемый бессовестной ложью — все лгут друг другу, видят это, продолжают лгать и неизвестно до чего дойдут».

Важно нам здесь, что написать это могли и Михаил Лунин, и Кондратий Рылеев. Иначе говоря, то, что родоначальники славянофильства были либералами, вышли, так сказать, из декабристской шинели, не подлежало бы сомнению, даже не будь знаменитого стихотворения Хомякова «России»:

В судах черна неправдой черной

И игом рабства клеймена,

Безбожной лести, лжи притворной

И лени мертвой и позорной

И всякой мерзости полна.

И тем более ошеломляюще, тем более чуждо либеральной традиции звучала концовка этого стихотворения:

О, недостойная избранья,

Ты избрана!

 

РОЖДЕНИЕ НАЦИОНАЛ-ЛИБЕРАЛИЗМА

Как ничто другое, освещал этот бесподобный мистический поворот жестокую истину: в России родилось совершенно новое мировоззрение, сочетавшее в себе две взаимоисключающие идеологии: современный либерализм и средневековую веру в избранность сакральной — в силу своего исключительного правоверия — нации. Назовем ее НАЦИОНАЛ-либерализмом. Это роковое раздвоение славянофильства между декабристской бесхитростностью и антиевропейским особнячеством тонко заметил В.С. Соловьев, предсказав всю его дальнейшую судьбу: «Внутреннее противоречие между требованиями истинного патриотизма, желающего, чтобы Россия была как можно лучше, и фальшивыми притязаниями национализма, утверждающего, что она и так всех лучше, погубило славянофильство».

Странно, что не понял губительность этого противоречия и даже любовался им Н.А. Бердяев, написавший книгу о Хомякове: «В его стихотворениях отражается двойственность славянофильского мессианизма — русский народ смиренный, и этот смиренный народ сознает себя первым, единственным в мире... Хомяков хочет уверить, что русский народ — не воинственный, но сам он, типичный русский человек, был полон воинственного духа, и это было пленительно в нем. Он отвергал соблазн империализма, но в то же время хотел господства России не только над славянством, но и над всем миром». Бердяев, как мы знаем, считал себя преданным учеником Соловьева, боюсь, однако, что Соловьев едва ли признал бы его своим учеником.

Но противоречия славянофильства этим, увы, не исчерпывались. Проклиная «душевредный деспотизм», самодержавие, на котором он зиждился, они, как мы видели, восхваляли. Ибо «только при неограниченной власти монархической народ может отделить от себя государство, предоставив себе жизнь нравственно-общественную». Свободу они воспевали, но конституцию, без которой ее не бывает, поносили. «Вмешательство государства в нравственную жизнь народа» порицали, но и «вмешательство народа в государственную власть» считали источником всех бед. «Посмотрите на Запад! — восклицал Иван Аксаков, младший брат Константина и будущий лидер второго поколения славянофилов. — Народы увлеклись тщеславными побуждениями, поверили в возможность правительственного совершенства, наделали республик, понастроили конституций — и обеднели душою, готовы рухнуть каждую минуту».

Но дадим слово им самим. Пусть сами попытаются убедить читателя в преимуществах своего национал-либерализма. Вот центральный их постулат: «Первое отношение между правительством и народом есть отношение взаимного невмешательства». Покоилось оно на цепочке аксиом. У нас все не так, как на Западе. Православный народ и самодержавное государство связаны у нас отношениями «взаимной доверенности», по каковой причине жестокие конфликты, преследующие Запад, у нас исключены. Поэтому нет нужды в ограничениях власти, в конституциях и парламентах. И слава богу, ибо иначе «юридические нормы залезут в мир внутренней жизни, закуют его свободу, источник животворения, все омертвят и, разумеется, омертвеют сами». Оттого и угасает Европа, доживая последние годы, как тело без души, и «мертвенным покровом покрылся Запад весь». (Одной лишь аксиомы, заметим в скобках, не хватало во всей этой цепочке: там, где народ не вмешивается в государственную власть, там власть непременно вмешивается в его нравственную жизнь.)

Впрочем, славянофилы знали — или думали, что знают, — и другую причину превосходства допетровской Руси над Западом. У нас не было нужды в аристократии, сформировавшейся там из потомков древних завоевателей. Действительным аристократом был у нас — и слава богу, остается — крестьянин, хранитель традиционных ценностей, тот самый народ, что некогда призвал царей и добровольно вручил им самодержавную власть. «Мы обращаемся к простому народу по той же причине, по которой они обращаются к аристократии, т. е. потому, что у нас только народ хранит в себе уважение к отечественному преданию. В России единственный приют торизма — черная изба крестьянина».

Отсюда неожиданное заключение: верховный суверенитет народа существует у нас и только у нас. Как писал единомышленнику Хомяков по поводу статьи Тютчева, высмеивавшей народный суверенитет: «Попеняйте ему за нападение на souverainete du people. В нем действительно souverainete supreme. Иначе что же 1612 год? Я имею право это говорить, потому именно, что я антиреспубликанец, антиконституционалист и пр. Самое повиновение народа есть un acte du souverainete»

ПОЛУПРАВДА

Я воздерживался от комментариев, пока славянофилы излагали преимущества своей политической философии. Естественно, впору было было бы сейчас спросить читателя: ну как, убедили вас их аргументы? Но последняя реплика Хомякова напрашивается на немедленный ответ. Ибо согласившись, что народ действительно был в допетровской России souverainete supreme, получится, что сам этот народ своей верховной волей себя же и закрепостил. Какой же тогда смысл в славянофильском протесте против крепостничества? И как посмел тот же Хомяков заклеймить этот народный acte du souverainete «мерзостью рабства законного»? И заявить вдобавок, что «покуда Россия остается страной рабовладельцев, у нее нет права на нравственное значение»?

Сказать это имели право декабристы. Имели, потому что были уверены: закрепостило народ самодержавное государство, причем именно в допетровской Руси, в этом православном рае славянофилов, и прекраснейшим образом обошлось оно, порабощая cвой народ, без предателя-Петра. Иначе говоря, либеральная, декабристская половина славянофильства вправе была занимать ту антикрепостническую позицию, которую занимало оно в николаевской России. Но «антиконституционалистская», самодержавная его половина лишала славянофилов этого права, повисала в воздухе. Примерно так же, как мы увидим дальше, обстояло дело и с другими аргументами славянофилов. Все они (за исключением прямого вздора, как, например, того, что «Европа доживает последние дни» и «готова рухнуть каждую минуту» (в 1840-е!) оказались полуправдой.

ТРАГЕДИЯ СЛАВЯНОФИЛЬСТВА

Куда более важна, однако, другая сторона дела. Спросим для начала, прав ли был князь Н.С. Трубецкой (один из основателей евразийства, которому суждено было заново начать реабилитацию Русской идеи после очередного ее крушения в 1917-м), презрительно сбросив со счетов славянофильство как «неправильный национализм»? Приговор Трубецкого был беспощаден: «Славянофильство должно было ВЫРОДИТЬСЯ». Конечно, гибель славянофильства предсказал, как мы помним, полустолетием раньше, когда оно еще было в силе и в славе, и В.С. Соловьев. Но совсем не по той причине (Трубецкой считал, что выродилось славянофильство из-за того, что «было построено по романо-германскому [т. е. европейскому] образцу»). Соловьев исходил из того, что искусственное соединение в одной доктрине двух в принципе несоединимых начал чревато вырождением.

Да, в условиях николаевской Официальной народности, этого симбиоза обожествленного государства с «гением нации», самодержавия с идолопоклонством, патриотизма с крепостничеством, симбиоза, практически неуязвимого для критики извне, славянофилы безусловно сыграли в высшей степени положительную роль. Россия была тогда в идеологической ловушке такой мощи, что подорвать ее господство над умами можно было, как в советские времена, лишь изнутри. И никто, кроме славянофилов, не мог исполнить такую задачу. Ибо только с позиции апологетов самодержавия можно было атаковать деспотизм — как кощунство. Только с позиции защиты православия можно было разоблачить секулярную религию — как ересь. Это и сделали славянофилы, оказавшись в парадоксальной для себя роли борцов за секуляризацию власти. И если прав был Маркс, что «критика религии есть предпосылка всякой другой критики», то задачу свою они выполнили.

Признанный мастер демонтажа тоталитарной идеологии Александр Николаевич Яковлев подтверждает: «Этого монстра демонтировать можно только изнутри». Другое дело, какую цену пришлось славянофилам заплатить за свой подвиг. Увы, и после падения Официальной народности, в совершенно другой реальности, не расстались они с попыткой совместить несовместимое — свободу с самодержавием, патриотизм с Русской идеей, современность со средневековьем. В результате, хоть и по разным причинам, но правы оказались и Соловьев, и Трубецкой, выродилось славянофильство. Из борца с деспотизмом, каким оно было в 1840-е, превратилось в его идейное оправдание в 1900-е. Вот такая трагедия. 

«С ПЕЧАТЬЮ ГЕНИЯ НА ЧЕЛЕ...»

Знакомство мое с Владимиром Сергеевичем Соловьевым состоялось, можно сказать, осенью 1967 года. Я был тогда спецкором самой популярной в интеллигентной среде газеты с миллионным тиражом, «Литературной», объехал полстраны, ужаснулся тому, что увидел, опубликовал несколько громких статей о вымирающей русской деревне. И вдруг пригласил меня Чаковский, главный, и предложил написать статью на полосу о Соловьеве. Я, глупый, обрадовался, что была на этот раз командировка не в забытые богом амурские или костромские колхозы, а в уютные залы Ленинки, где и листал я месяцами тома Соловьева. Даже не подозревал, что перевернет эта командировка всю мою жизнь.

Что знал я до этого о Соловьеве? Не больше того, что должен был знать любой интеллигентный человек в СССР. Анекдоты. Правда, впечатляющие. Знал, что в 1880-е он пережил жестокую духовную драму, сопоставимую разве что с драмой безвестного фарисея Савла, обратившегося по дороге в Дамаск в пламенного апостола христианства Павла. Случаев, когда крупные русские умы обращались из западничества в славянофильство, было в XIX веке предостаточно. Самые знаменитые примеры — Достоевский и Константин Леонтьев. Но никто, кроме Соловьева, не прошел этот путь в обратном направлении.

Знал, что лишь два человека в тогдашней России, он и Лев Толстой, публично протестовали против казни цареубийц в 1881 году. Знал, что Константин Леонтьев, гордец и задира, «самый острый ум, рожденный русской культурой в XIX веке» (по словам Петра Струве), хотя и назвал однажды Соловьева «сатаною», благоговел перед ним, жаловался в письмах, как трудно ему возражать «человеку с печатью гения на челе». Это я, впрочем, знал из своей диссертации. Она была о Леонтьеве.

Вот, пожалуй и все, что знал я о Соловьеве. А предстояло мне узнать неожиданное. А именно, что покинув свое «патриотическое» кредо, Соловьев не только обратился в жесточайшего его критика и не только объяснил его деградацию, но и точно предсказал, что именно от него и погибнет петровская Россия.

«ЛЕСТНИЦА СОЛОВЬЕВА»

Вот что писал я о нем в одной старой книжке (После Ельцина, 1995): «Предложенная им формула, которую я назвал “лестницей Соловьева”— открытие, я думаю, не менее значительное, чем периодическая таблица Менделеева, а по смелости предвидения даже более поразительное. Вот как выглядит эта формула: "Национальное самосознание есть великое дело, но когда самосознание народа переходит в самодовольство, а самодовольство доходит до самообожания,тогда естественный конец для него НАЦИОНАЛЬНОЕ САМОУНИЧТОЖЕНИЕ"» (разрядка моя. — А.Я.)

Вчитайтесь в эту страшноватую формулу и увидите: содержится в ней нечто и впрямь неслыханное: в России национальное самосознание, т. е. естественный, как дыхание, патриотизм, может оказаться смертельно опасным для страны. Неосмотрительное обращение с этим глубоко интимным чувством, похвальба «искусственной самобытностью», говорит нам Соловьев, неминуемо развязывает цепную реакцию деградации, при которой культурная элита страны ПЕРЕСТАЕТ ЗАМЕЧАТЬ происходящие с нею роковые метаморфозы.

Нет, Соловьев ничуть не сомневался в жизненной важности патриотизма, столь же необходимого для народа, как для человека любовь к детям или к родителям. Опасность лишь в том, что в России граница между ним и второй ступенью соловьевской лестницы, «национальным самодовольством» (или, говоря языком политики, национал-либерализмом), неочевидна, аморфна, размыта. Но стоит культурной элите страны подменить патриотизм национал-либерализмом, как дальнейшее ее скольжение к национализму жесткому, совсем уже нелиберальному (даже по аналогии с крайними радикалами времен Французской революции, «бешеному») становится НЕОБРАТИМЫМ. И тогда национальное самоуничтожение неминуемо. 14 лет спустя после смерти Соловьева (он умер в 1900 году) именно это и случилось с культурной элитой России. Она совершила, как он и предсказывал, коллективное самоубийство, «самоуничтожилась».

КАЗУС ДОСТОЕВСКОГО

О том, как пришел Соловьев к своей формуле, и попытался я рассказать в заказанном мне очерке для ЛГ. В 1880-е, когда он порвал со славянофильством, вырождалось оно на глазах, совершенно отчетливо соскальзывая на третью, предсмертную ступень его лестницы. Достаточно сослаться хоть на того же необыкновенно влиятельного в славянофильских кругах Достоевского, чтобы в этом не осталось сомнения.

Вот его декларация: «Если великий народ не ведает, что в нем одном истина (именно в нем одном и именно исключительно), если не верует, что он один способен и призван всех воскресить и спасти своею истиной, то он тотчас перестает быть великим народом... Истинный великий народ никогда не может примириться со второстепенною ролью в человечестве и даже с первостепенною, а непременно и исключительно с первою... Но истина одна, а стало быть, только единый из народов может иметь бога истинного... Единый народ богоносец — русский народ». Другими словами, мы, русские, первые в мире. Что это, по-вашему, если не национальное cамообожание?

Декларацией, однако, дело не ограничилось. За ней следовала полубезумная — и агрессивная — рекомендация правительству: «Константинополь должен быть НАШ, завоеван нами, русскими, у турок и остаться нашим навеки». Рекомендация сопровождалась пророчеством: «Она накануне падения, ваша Европа, повсеместного, общего и ужасного... Наступит нечто такое, чего никто и не мыслит. Все эти парламентаризмы, банки, жиды, все это рухнет в один миг и бесследно... Все это близко и при дверях ... предчувствую, что подведен итог». Сказано полтора столетия назад. Европа, правда, все еще «накануне падения».

Мало того, неудачливый пророк Достоевский еще и яростно спорил с самим «отцом русского панславизма» Николаем Данилевским, который, конечно, тоже требовал захвата Константинополя, но полагал все же справедливым владеть им после завоевания наравне с другими славянами. Для Достоевского об этом и речи быть не могло: «Как может Россия участвовать во владении Константинополем на равных основаниях со славянами, если Россия им не равна во всех отношениях — и каждому народцу порознь и всем, вместе взятым?»

Согласитесь, что-то странное происходило с этим совершенно ясным умом, едва касался он вопроса о первенстве России в мире (для которого почему-то непременно требовалось завоевание Константинополя). С одной стороны, уверял он читателей, что «Россия живет решительно не для себя, а для одной лишь Европы», а с другой — наше (то есть, собственно, даже не наше, чужое, которое еще предстоит захватить ценою кровавой войны) не трожь! И не только с Европой, для которой мы вроде бы и живем на свете, но и с дорогими нашему православному сердцу братьями-славянами не поделимся...

Впрочем, в одном ли Достоевском было дело? Разве не стояли так же неколебимо за войну с рушащейся, как им казалось, Европой и завоевание Константинополя все без исключения светила тогдашнего славянофильства: и Иван Аксаков, и Данилевский, и Леонтьев, как бы ни расходились они между собою? Разве не написал об этом великолепные стихи Тютчев: «И своды древние Софии/ В возобновленной Византии/ Вновь осенит Христов алтарь./ Пади пред ним, о царь России / И встань как всеславянский царь!»? И разве, наконец, поняли бы мы — и главное, они сами — без помощи формулы Соловьева, каким образом разумные, серьезные, здравомыслящие люди, вчерашние национал-либералы и позавчерашние наследники декабристов, превратились в воинственных и агрессивных маньяков? И почему не в силах были они, имея за спиной гигантскую незаселенную Сибирь, отказаться от соблазна отхватить еще кусок-другой чужой землицы?

Удивительно ли, что потрясен был Соловьев этой бьющей в глаза пропастью между высокой риторикой своих вчерашних товарищей и жутковатой их политикой? Ну, как поступили бы вы на его месте, когда на ваших глазах уважаемые люди, моралисты, философы провозглашали свой народ, говорил Владимир Сергеевич, «святым, богоизбранным и богоносным, а затем во имя всего этого стали проповедовать такую политику, которая не только святым и богоносным, но и самым обыкновенным смертным чести не делает»?

Не менее странно, что столь очевидное и пугающее противоречие между словом и делом нисколько не насторожило последователей (и, заметим в скобках, исследователей) Русской идеи. Никто из них даже не попытался объяснить, каким, собственно, образом за какие-нибудь два поколения наследники декабристов, пусть непоследовательные, пусть сомневающиеся, но при всем том так же, как декабристы, ставившие во главу угла СВОБОДУ РОССИИ, превратились вдруг в фарисеев и маньяков, в апологетов деспотизма и империи. И впрямь ведь, согласитесь, странно.

О «НАЦИОНАЛЬНОМ ЭГОИЗМЕ»

Еще более странно, однако, что никто никогда не воспользовался удивительным прогностическим даром Соловьева — ни в России, ни в мире. А ведь предсказал он не только уязвимость патриотизма в России и не только деградацию славянофильства. Это-то сделал он походя, в одной, уже известной нам фразе, что «внутреннее противоречие между требованиями истинного патриотизма, желающего, чтобы Россия была как можно лучше, и фальшивыми притязаниями национализма, утверждающего, что она и без того всех лучше, погубило славянофильство».

Предсказал он и нечто куда более важное. Покажу это на двух примерах. Ну, подумайте, кому за три десятилетия до мировой войны могло прийти в голову, что война эта будет для петровской России «последней» и закончится не завоеванием Константинополя, а ее, этой России, «самоуничтожением»? Кому, я спрашиваю, кроме Соловьева? Да ведь это еще и в 1914-м мало кому снилось.

Вот другой пример. Говоря о мучившей его разнице между патриотизмом и Русской идеей, Соловьев обронил, что «национализм «представляет для народа то же, что эгоизм для индивида». И развернул свою гениальную догадку: «Наша внеевропейская или противоевропейская преднамеренная и искусственная самобытность всегда была лишь пустая претензия. Отречься от этой претензии есть для нас первое и необходимое условие. Этому противостоит лишь неразумный псевдопатриотизм, который под предлогом любви к народу желает удержать его на пути национального эгоизма, т. е. желает ему зла и гибели».

Что, собственно, имел в виду Соловьев под этим национальным эгоизмом? Да то, что слышим мы каждодневно из уст подавляющего большинства государственных мужей, будь то Америки, Китая или России: абсолютное — и неоспоримое — верховенство национальных интересов. И никому из них как-то не приходит в голову, что произносят они нечто в общем-то неприличное.

Ну, стали бы вы иметь дело с человеком, провозглашающим на каждом шагу, что его личные интересы превыше всего в этом мире? Случайно ли, что любой индивид в здравом уме, кроме разве Жириновского, никогда так не скажет (по крайней мере в приличном обществе)? А вот в отношениях между государствами произносят это с некоторой даже гордостью и в самых респектабельных кругах, хотя и не совсем понятно, чем, собственно, отличается национальный эгоизм от личного. Наблюдение чудака не от мира сего, скажете вы?

Понадобились три четверти столетия и две мировых войны, чтобы хоть часть современного мира, Европа, додумалась до того, как первостепенно важно подчинить эти самые, вчера еще для нее священные национальные интересы интересам сообщества. И объявив, что безопасность собщества выше национального суверенитета отдельных его членов, признала правоту одинокого чудака «с печатью гения на челе». Увы, лавры первооткрывателей достались другим, о Соловьеве никто и не вспомнил.

НЕТ ПРОРОКА В ОТЕЧЕСТВЕ СВОЕМ

Но то в Европе. Беда Соловьева — и России — в том, что не услышали его дома (как, впрочем, и самого талантливого его оппонента Константина Леонтьева). Не услышали и до роковой войны и революции, и после. И вообще случилось с ним самое худшее, что может случится с автором великого открытия: открытие просто забыли. На полтора почти столетия. Несмотря даже на то, что ему удалось то, что не удалось Леонтьеву: он создал школу. Его «философия всеединства» вдохновила блестящую плеяду мыслителей Серебряного века. И Николай Бердяев, и Сергий Булгаков, и Семен Франк, и Георгий Федотов считали его своим учителем.

Но и тут не повезло Соловьеву. Как философа его боготворили, как политического мыслителя его ... не заметили. Даже ученики. В этом, самом важном для него качестве его для них не существовало. Бердяев был прав, конечно, когда писал, что «Соловьевым могла бы гордиться философия любой европейской страны, но русская интеллигенция Соловьева не читала и не знала». Бердяев, однако, читал. И полагал, что знал. Но много ли понял? Вот что писал он о той самой «последней» войне, в которой учитель видел неминуемую гибель петровской России: «Я горячо стоял за войну до победного конца. Я думал, что мир приближается к решению великой исторической проблемы Востока и Запада и что России предстоит в этом решении центральная роль». Признал бы, спрашиваю снова, Соловьев своим учеником Бердяева?

Вот так и остался единственный в истории русской мысли человек «с печатью гения на челе» фигурой трагической и... забытой. Это и принес я зимою 1968 года Чаковскому. Нечего и говорить, что очерк не напечатали. И даже не извинились.

snob.ru

Россия и Запад на качелях истории. От Павла I до Александра II 12+. Содержание - «Лестница Соловьева». Россия перепрыгивает с одной ступеньки национализма на другую

Автор довольно убедительно доказывал, что члены Конвента, претендовавшие на то, что они являются символом законности, справедливости и защиты прав человека, на самом деле постоянно нарушали все декларируемые ими принципы: объединили в своих руках власть законодательную с властью судебной, осудили короля на смерть не за конкретные преступления, как положено по закону, а просто за то, что он король, да еще не большинством, а меньшинством голосов, и т. д.

С точки зрения славянофилов, весь опыт государственного строительства на Западе оказался неэффективным, поскольку парламенты и конституции, возникшие в ходе революций, не сумели уберечь европейские народы от деспотизма, хаоса и моральной деградации. Как утверждал один из идеологов славянофильства Константин Аксаков:

Только при неограниченной власти монархической народ может отделить от себя государство… предоставив себе жизнь нравственно-общественную, стремление к духовной свободе.

Вместе с тем, как считали славянофилы, если народ не посягает на государство, то и государство не должно посягать на народ, независимость его духа, совести и мыслей. В отличие от Николая I, стремившегося к тотальному духовному контролю над обществом, славянофилы отводили государству роль лишь политического, но никак не нравственного руководителя. «Первое отношение между правительством и народом есть отношение взаимного невмешательства», – писал Константин Аксаков.

Но точек соприкосновения в государственном и неофициальном национализме было все же больше, чем разногласий. Непонимание происходящих на Западе процессов тесно сближало два этих идеологических течения. После потрясений 1825 года, а затем и буржуазных революций в Европе не только царь или иерархи православной церкви, но и большинство русских интеллектуалов не желало больше брать пример с Запада.

В 1844 году русский писатель и философ князь Владимир Одоевский восклицал:

Запад гибнет!.. Пока он сбирает свои мелочные сокровища, пока предается своему отчаянию – время бежит, а у времени есть собственная жизнь, отличная от жизни народов; оно бежит, скоро обгонит старую, одряхлевшую Европу – и, может быть, покроет ее теми же слоями недвижного пепла, которыми покрыты огромные здания народов древней Америки… Мы поставлены на рубеже двух миров: протекшего и будущего; мы новы и свежи; мы непричастны преступлениям старой Европы… Велико наше звание и труден подвиг! Все должны оживить мы!

В ту эпоху одних пугал революционный хаос, других меркантилизм новой послереволюционной Европы, третьих – и то, и другое. «Европа забыла о душе, Европа загнивает, следовательно, бессмысленно искать спасения на Западе» – именно такой вывод доминировал в образованном русском обществе. Лучшие люди заключали тогда с властью союзы, до 14 декабря 1825 года просто немыслимые. Императору, провозгласившему своей задачей защиту национального достоинства и национальных интересов, хотелось помочь.

К тому же, как не без горечи заметил тогда Пушкин:

…правительство все еще единственный европеец в России. И сколь бы грубо и цинично оно ни было, от него зависело бы стать сто крат хуже. Никто не обратил бы на это ни малейшего внимания.

Это слова уже не романтика, а зрелого Пушкина, предпочитающего революционному взрыву тактику пусть и малых шагов, зато в «нужном направлении».

Поэт писал в те времена:

С радостию взялся бы я за редакцию политического и литературного журнала, то есть такого, в коем печатали бы политические заграничные новости. Около него соединил бы я писателей с дарованиями и таким образом приблизил бы к правительству людей полезных, которые все еще дичатся, напрасно полагая его неприязненным к просвещению.

Министр народного просвещения (кстати, блестящий знаток европейской культуры) граф Сергей Уваров по существу заимствовал у общественного мнения свою знаменитую формулу русской национальной идеи: православие, самодержавие, народность. Эта мысль столь быстро прижилась в России не потому, что была кем-то удачно придумана, а потому, что витала в воздухе. Граф лишь вовремя и верно ее озвучил.

Энциклопедический словарь нашел в связи с этим очень точное слово: Уваров «возвестил» идею. Доктрина родилась, потому что не могла не родиться в тех условиях, и благополучно просуществовала до той поры, пока само общество – в связи с изменившейся ситуацией – идею не отторгло как устаревшую.

Уваров писал:

Посреди быстрого падения религиозных и гражданских учреждений в Европе, при повсеместном распространении разрушительных понятий, в виду печальных явлений, окружающих нас со всех сторон, надлежало укрепить отечество на твердых основаниях, на коих зиждется благоденствие, сила и жизнь народная; найти начала, составляющие отличительный характер и ей исключительно принадлежащие; собрать в одно целое священные останки ее народности и на них укрепить якорь нашего спасения. К счастью, Россия сохранила теплую веру в спасительные начала, без коих она не может благоденствовать, усиливаться, жить.

Как считал Уваров, необходимо срочно предпринять следующие меры:

изгладить противоборство так называемого европейского образования с потребностями нашими: исцелить новейшее поколение от слепого, необдуманного пристрастия к поверхностному и иноземному, распространяя в юных душах радушное уважение к отечественному и полное убеждение, что только приноровление общего, всемирного просвещения к нашему народному быту, к нашему народному духу может принести истинные плоды всем и каждому…

Таков штабной замысел, такова стратегия идеологической кампании Николая I и его соратников. С чем-то в этих замыслах можно поспорить, с чем-то согласиться, но нет смысла. Поскольку, как это часто случается, на практике в «боевых» условиях российской действительности многое из задуманного «штабными» приобрело совершенно иные, уродливо искаженные формы.

«Лестница Соловьева». Россия перепрыгивает с одной ступеньки национализма на другую

Современный историк и публицист Александр Янов, считающий своим учителем основателя «русской школы» в философии Владимира Соловьева, пытаясь в максимально сжатом виде изложить основные идеи своего кумира, вывел следующую формулу трансформации национального сознания, которую назвал «лестницей Соловьева»: «национальное самосознание – национальное самодовольство – национальное самообожание – национальное самоуничтожение».

Формула эта, естественно, относится не только к России и свидетельствует о том, насколько легко любому народу перепрыгнуть с первой на вторую, а затем и на последующие ступени национализма. Грань между вполне естественным для каждого народа чувством патриотизма и национальным самодовольством едва заметна, а само перерождение как общества в целом, так и отдельной личности происходит исподволь.

Чтобы запечатлеть на пленке, как зреет плод, оператору нужна, как известно, довольно длительная экспозиция. В данном случае можно воспользоваться примерно той же технологией. История это позволяет.

Одним из основоположников николаевской идеологии многие специалисты не без оснований называют автора известной «Истории государства Российского» Николая Карамзина. Задолго до вступления «идеального самодержца» на трон он подробно разрабатывал тему соотношения национального и западного в русской жизни.

Несколько цитат из работ Карамзина, написанных на протяжении 35 лет, позволяют проследить, как же происходит процесс перехода от национального самосознания к национальному самодовольству, а затем и к самообожанию.

Год 1790-й. Из книги «Письма русского путешественника»:

Путь образования или просвещения один для народов; все они идут им вслед друг за другом. Иностранцы были умнее русских; итак, надлежало от них заимствовать, учиться, пользоваться их опытами. Благоразумно ли искать, что сыскано? Лучше ли б было русским не строить кораблей, не образовать регулярного войска, не заводить академий, фабрик для того, что все это не русскими выдумано? Какой народ не перенимал у другого? И не должно ли сравняться, чтобы превзойти?

…Петр Великий… объявил войну нашим старинным обыкновениям, во-первых, для того, что они были грубы, недостойны своего века; во-вторых, и для того, что они препятствовали введению других, еще важнейших и полезнейших иностранных новостей… Все народное ничто перед человеческим. Главное дело быть людьми, а не славянами. Что хорошо для людей, то не может быть дурно для русских; и что англичане или немцы изобрели для пользы, выгоды человека, то мое, ибо я человек!

www.booklot.ru

Что есть Истина? - Л. Радзиховский. Вверх по лестнице, ведущей вниз.

Публицистика

 

Леонид  Радзиховский

 

Вверх по лестнице, ведущей вниз

Леонид Радзиховский (1953) - независимый политолог. Окончил Московский государственный университет. Кандидат психологических наук, специалист по истории психологии. Работал в Институте психологии Академии педагогических наук СССР. 5 апреля 1995 стал депутатом Госдумы, был членом парламентской фракции «Выбор России». В декабре 1997 баллотировался в депутаты Государственной думы РФ по общефедеральному списку «Демократический выбор России» - «Общее дело» (блок не преодолел 5-процентный барьер). С декабря 1995 по 1997 - политический обозреватель журнала «Огонек». В 1996 был спичрайтером кандидата в президенты РФ Александра Лебедя. 1997-2000 - политический обозреватель газеты «Сегодня». С 2000 года – безработный, сотрудничает с рядом СМИ. 

Русский философ Владимир Соловьев когда-то сформулировал закон развития общества, известный как «лестница Соловьева». «Национальное самосознание – национальное самодовольство – национальное самообожествление – национальное самоуничтожение». 

Ясно, по мере «восхождения к абсурду» связь с реальностью теряется, ревущего пафоса и торжествующей агрессии все больше, самоиронии и здравого смысла все меньше. Человеческий инстинкт: не видеть бревно в своем глазу, занимаясь поисками соринок в чужом – становится всеобъемлющей идеологией, все тормозы отказывают. Своих проблем нет – есть только ВРАГИ (внешние, и их внутренние пособники). Остается только борьба с «врагами» - до полного слома шеи (своей). Что, какие силы гонят нации вверх по этой лестнице, а какие силы тормозят – вот один из главных вопросов истории и философии. Но разговор на эту тему – слишком долгий и сложный, я к нему не готов. Поэтому, не обсуждая почему, ограничимся лишь примерами. Сказано это было в XIX веке, применительно к тогдашнему, только зарождавшему российскому общественному мнению. Надо сказать, что Россия этот путь не прошла – ни в XIX, ни в ХХ веке. У нашего самоуничтожения (1917) были совсем другие причины. При советской власти мы бодро проскакали по «лестнице Соловьева»… но это был все-таки не НАЦИОНАЛЬНЫЙ, а ИДЕОЛОГИЧЕСКИЙ (идеологически-державный) психоз. Зато четко по «лестнице Соловьева», печатая гусиный шаг, промаршировала Германия, с пением «Deutschland, Deutschland über alles». Дойдя до верха и свалившись с последней ступеньки вниз, немцы вошли в разум и 62 года живут без национального самодовольства, более того – испытывая трудности с национальным самосознанием. Правда, у них нет других проблем – например, с правами человека, со свободами, с социальной защищенностью и т.д. Впрочем, бог с ними. У нас свои заботы. Одна из них та, что мы сейчас торжественно (как это и всегда бывает) вступили на «лестницу Соловьева». Разные группы нашего общества расположились на разных ступеньках. Большинство, как мне кажется, переходит с первой на вторую. Но есть и те, кто прочно расселся на второй, а есть и поднявшие ногу, чтобы опустить ее на третью ступень. Причем, к сожалению, это далеко не скинхеды и прочие умственно убогие. Нет. На этой ступеньке со вкусом расположилась именно что ЭЛИТА страны и, как ей и положено, подтягивает к себе «простой народ». Разумеется, российское самодовольство имеет свою специфику – пофигизм, веру в «авось», в халяву. Остальные составляющие банальны – враги, борьба и т.д. Примеров столько, что испытываешь затруднение с выбором. «Верим в Россию! Верим в себя!» Обязательный лозунг воспринимается как банальность. Что ж, хорошие слова – в себя надо верить, неверие в себя – беда, комплекс неполноценности. Но вся штука в мере. Чуть-чуть перебрал – лекарство стало ядом, манией величия. Так и тут. Верить, вообще-то, полагается в Бога. По крайней мере, вера в Россию должна бы чем-то ДОПОЛНЯТЬСЯ, УРАВНОВЕШИВАТЬСЯ. Скажем, верой в свободу. В законность. В человеческое достоинство. В права человека. И ведь смотрите, все эти виды «веры» звучат как-то фальшиво для нашего уха. А «верю в Россию» – естественно. А почему, собственно? Потому, что «вера в Россию» – слова ПРИВЫЧНЫЕ, САНКЦИОНИРОВАННЫЕ обществом и пропагандой. А «вера в свободу» или в «права человека» – непривычное сочетание, не санкционировано. Вот и звучит диковато, фальшиво… А ведь голая вера в Россию, ничем не дополненная, – национализм чистейшей воды, пусть не расизм, не этнический, но государственный национализм, государственное самообожание. То же самое относится к обязательному сочетанию «великая Россия». «Великая» – в каком смысле? Не размерами же одними? Значит, великая СИЛОЙ. «Назло надменному соседу». Так что, сила есть, ума не надо? Ведь никто не скажет «свободная», «открытая», наконец, «богатая Россия». Нет! Великая – и только великая. Вера в себя великих ведет к очень смешным, а затем неприятным последствиям. Ну вот, что за примером далеко ходить? Футбол. Может быть, самое живое, что есть сегодня в политике и общественной жизни. Проигрыш израильтянам, а затем «победа хорватами» – да это МОДЕЛЬ всего нашего существования! Ведь ехали в Израиль – как на прогулку. Ведь, что самое-то главное, ГОТОВИЛИСЬ не как к работе, а как к прогулке! Ведь как хвалились, едучи на рать! Ведь банкет многие начали заранее. А победи мы израильтян – считали бы себя уже чемпионами Европы. И это притом, что все мы знаем, как на самом деле слабо играет наша безумно дорогая сборная. Расточительность. Неэффективность. Легкомыслие. И полная эйфория! «Верим в себя». Как любил говорить покойный президент Рейган, «доверьяй, но проверьяй». Нет, это не по-нашему. И мы же – ПРАВЫ! По факту правы! Хорваты разбили англичан, и нас, без малейших наших усилий, волна сама внесла в финал первенства Европы (да после «победы над Андоррой», еще более позорной, чем проигрыш Израилю!). Да, мы – ПРАВЫ. Тот прав, у кого больше прав! У нас по факту БОЛЬШЕ ПРАВ. «И ффсе», как пишут в Интернете. Фарт идет! У нас ПРАВО НА ФАРТ. Какие еще права нужны?! А басню «Стрекоза и Муравей» пусть муравьи и зубрят. Нам по душе другое выражение: «Шапками закидаем!» Как известно, таков был девиз России в 1904 году, когда готовились не футбольные, а настоящие сражения с «япошками». Да кто они такие!.. Вот они нам и объяснили, КТО они. А мы ответили – РЕВОЛЮЦИЕЙ. Пожалуй, что революцией от удивления, от разочарования. Удивились поражению от «япошек» – а революцию затеяли против своего царя. Сейчас суровая реальность встретила было наши самолюбивые мечты не пулями, а всего лишь мячами. «Кулак судьбы открыл ему глаза», – говорил один политик, имя которого мне не хотелось бы лишний раз поминать. Удары мячом по голове, естественно, не оказывают психотерапевтического эффекта. Но более того – «хорватское чудо» зримо доказало, что «не в труде Бог, а в халяве». «Головокружение от успехов» набирает обороты, становится «сладкой национальной идеей». Тютчев говорил, что «должность русского Бога – не синекура». И это правда. Дело не только в том, что русскому Богу приходится пахать за всю Россию. Это полдела. А все дело в том, что Он творит для России чудеса, а она не пользуется! То есть, как бы говорит: «Приготовил? Отлично. Теперь разжуй и в рот нам положи». Вот возвращаясь к тому же примеру – Хорватия спасла. А ведь, боюсь, наши футболисты окончательно «поверят в себя» и не станут себя особо утруждать, «веря в победу». Что же, русский Бог должен ВСЕ результаты всех матчей смешать, чтобы Россия выиграла не играя… Перенесите это со стадиона на экономику, и вы увидите всю картину «полуреформ», потонувших в нефтедолларах. Низкая производительность труда. Высокая энергоемкость и материалоемкость. Чудовищная коррупционная нагрузка на экономику. Односторонне сырьевой характер. И прочие всем известные беды. И – что ?! Наплевать, растереть – и забыть. Какие там «реформы», «повышение производительности» и прочий, простите, бред?! Хорваты спасут – кривая вывезет! Да-с – можно творить любые глупости, расточительствовать как угодно – а неутомимая кривая нефтяных цен вывезет, вытянет, все покроет. «Зачем географию учить, когда извозчик довезет?». Точно. Довезет. По лестнице Соловьева … Смотрите, когда нам плохо, то нам, ясное дело, плохо. Но как только русский Бог устраивает так, что нам становится хорошо, нам становится уже ТАК хорошо, что это еще хуже. Причины столь торопливо завышенной самооценки понятны. Тяжелый удар по национальному самолюбию – 1990-е. Вполне понятно, что сжатая пружина этого самолюбия ждала возможности со свистом распрямиться. А тут еще совпало много факторов. Начала – ВПЕРВЫЕ! – формироваться РУССКАЯ БУРЖУАЗНАЯ НАЦИЯ. Да, ни в Российской империи, ни в СССР не могла сформироваться именно РУССКАЯ нация, тем более русская БУРЖУАЗНАЯ нация, с ее самосознанием – империя мешала. Только РФ – впервые со времен Московского Царства – стала государством, где безусловно доминирует именно РУССКАЯ НАЦИЯ. Это, разумеется, не значит, что другие нации угнетены, лишены прав и т.д. Во-первых, расизм вообще не типичен для русского народа, во-вторых, все-таки XXI век на дворе). И одновременно впервые русские стали формироваться как БУРЖУАЗНАЯ нация. Ориентироваться на свой бизнес, на высокие стандарты потребления и т.д. Рождение национального государства. Рождение национально-буржуазного самосознания: я – хозяин! Своего бизнеса. Своего дома. Своей страны. А тут сразу перескок от тощих 1990-х (10 долларов за баррель) к тучным 2000-м (100 долларов за тот же баррель). Ну и как голове не закружиться?! Черт подери! Русский Бог выполнил, что заказывали, – дал СВОЕ государство, СВОЮ собственность и высокую цену на нефть. И что же получилось? Подскок до «100 долларов за баррель национальных амбиций» национального самолюбия. «Россия встает с колен». Если бы! Но нет! Россия сразу ПОДПРЫГНУЛА! А висеть в прыжке – положение не самое надежное. Надо отдать справедливость, при таких исходных позициях национальное самолюбование могло и еще круче взлететь… Но и того, что случилось, – достаточно. Между тем, пока мы холили и лелеяли свои быстро выросшие амбиции, мир не стоит на месте. Со своим подростковым самолюбием мы ухитрились отдавить ноги половине младших соседей по СНГ, подставить пару булавок под сиденье «американской училке» и задружиться с «плохими парнями» с «заднего мирового двора». Гуляем! Молодо-зелено! Хватит нас учить, сами черту рога сломим, а Бога за нефтяную бороду держим!.. И вместо решения этих проблем – поиск врагов… Русский Бог перевыполнил все просьбы, а вот укротить наше самолюбие, уравновесить унылым трудолюбием и осторожностью мы Его не попросили. Национальное самолюбие – прекрасная вещь. Национальное самолюбование – смешная (для друзей), противная (для недоброжелателей) и страшно опасная (для нас самих) вещь. В этот грех, грех неадекватной гордыни, Россия торопливо впадает. Ситуация тем более опасная, что зеркала с негодованием бьются, – ситуация со СМИ известна, возможности критики власти сужаются с каждым днем. Причем тут не только давление сверху, тут и искреннее негодование самих граждан. Сколько раз в ответ на вполне невинные критические высказывания о нашей стране я слышал: «За что вы так ненавидите Россию?!» Мне в ответ всегда хотелось спросить: «За что ж ВЫ так ненавидите Россию, что, отбивая литаврами здравый смысл, тащите ее вверх – прямо к провалу?!» «Лестница Соловьева»… Только с нее России и не хватало навернуться! А если пример с «лестницей Соловьева» не убеждает, то вот более убедительный, по-моему. Сказка о Рыбаке и Рыбке: «Не хочу быть вольною царицей, желаю быть владычицей морскою! И чтоб Золотая Рыбка была у меня на посылках!» А ведь подобные амбиции – что индивидуальные, что национальные, – не подкрепленные амуницией, заканчиваются одним. «Мочением в разбитом корыте». 

istina.russian-albion.com


Смотрите также