Лестница Ламарка. Лестница ламарка


Лестница Ламарка страница 13 Читать :: Дом книг

В школе Аля научилась помалкивать об ученой маме, да и обстановка изменилась: в классе у детей встречались всякие родители. Про Нинину маму ходили слухи, что она из "этих" женщин. Когда Нина позвала нас на день рождения, пошли все, из любопытства, с замиранием сердца. Наш сладкий ужас вознаградился: на столе – а учились мы тогда в пятом классе – стояла бутылка коньяка, и каждому налили маленькую рюмочку, после чего стало жарко в животе и весело в комнате. Но Аля свою рюмку вылила в тарелку сидевшей рядом девочки, не пошла с нами играть в снежки, и вообще больше ни к кому не ходила в гости.

Мы жили на Пряжке, что звучало несколько двусмысленно, так как на Пряжке – сумасшедший дом, прямо напротив нашей школы, через реку. Мы ходили к страшному дому по едва замерзшей Пряжке, лед трещал под ногами, вокруг следов расплывались темные пятна подступавшей воды, и тот же страх, как тогда у Нины в гостях, нежно баюкал нас и гнал к проталине у моста. Аля смотрела на нас с берега, ни слова не говоря и не обращая внимания на поддразнивания, а когда тяжелый снежок выбивал портфель у нее из рук, отходила подальше и смотрела невыразительно и упорно.

Конечно, она поступила в мамин институт, но училась средненько. Странно, как можно так учиться, если не пропускаешь лекции и вовремя делаешь курсовики? Но почему-то все, что делала Аля, оказывалось недоступным нашему пониманию. Коля учился в Горном институте и где-то подрабатывал по вечерам, чтобы помочь своей маме. Возможно, поэтому они с Алей и поженились. Тому и другому некогда крутить романы, некогда влюбляться и бегать за сиренью в Алешин садик, да и привыкли друг к другу с детства. Поженились они самыми первыми из нашего выпуска, раньше, чем легкомысленная Нина, раньше, чем красавица Маринка с длинными черными косами; но подруги не подвели, как опытные стайеры. Сейчас у них на двоих насчитывается седьмой поход на улицу им. Петра Лаврова, успевшую стать Фурштатской. Для тех, кто не совершил ни одной попытки, поясняю, что эта улица знаменита не только близостью к пивбару "Медведь", но и как место парковки "Волг" и "Чаек" с душераздирающими куклами в белых платьях и фатах на капоте.

Колина мама тихо одобрила выбор сына – ну как же, девочка так привязана к своей матери, такая домашняя, из нее получится отличная жена и хозяйка. Да и семья не из простых. Чем руководствовалась Алина мама, непонятно, ну а сама Аля, ясное дело, ориентировалась на нее. Мне казалось, и чем дальше, тем чаще, что Ольга Александровна не прочь была отодвинуть дочь подальше, не то чтобы совсем избавиться от нее, но дистанцироваться. Странно, потому что Аля без конца демонстрировала, какая она хорошая дочь и хозяйка: готовила, убирала – маме некогда со своими статьями и лекциями. После свадьбы Аля переехала к мужу, чтобы маме не мешать, в точно такую же однокомнатную квартиру этажом выше. У свекрови молодая не делала ничего, проводя свободное время внизу у Ольги Александровны, продолжая там вести хозяйство, как ни в чем ни бывало. Свекровь, существо забитое и безропотное, вполголоса пожимала плечами, а Коля готовился к защите диплома и подрабатывал теперь не только на маму, но и на жену.

Забыла упомянуть, что через неделю после свадьбы Аля выстирала и убрала подальше красивую, но неуютную новую ночную рубашку и достала ту, что носила с восьмого класса, с аккуратной нераспускающейся дырочкой под мышкой, но это Але все равно.

Когда Аля, как положено, через девять месяцев попала в роддом, она успела перед решающим моментом позвонить маме и отчитаться, что отошли воды. И сразу жизнь пошла живее и разнообразнее. Под своих новорожденных близнецов Аля получила двухкомнатную квартиру, в том же доме, с той же свекровью. Коля, годик отработав в городе, подался в геологоразведку и жил в новой квартире не больше трех месяцев в году. Свекровь пошла на пенсию и плотно села с внуками, денег пока хватало. Аля же, отработав в своей проектной конторе – с наукой у нее так и не сложилось, – прямиком шла к маме и лишь после того – домой.

Поначалу Аля как-то пыталась установить с мужем более "трепетные" отношения, чем те, что сложились у них в эпоху сидения за одной партой. Например, она звонила мужу на работу и после того, как его полчаса искали, чтобы позвать к телефону, спрашивала: "Ты по мне соскучился?" Коля кричал: "Что? Говори громче, у нас очень шумно, изыскатели вернулись". После чего Аля предупреждала, что вечером зайдет к маме. Но с мужем, по крайней мере, предпринимались попытки, а дети у молодой мамаши вызывали недоумение, то ли потому, что их оказалось сразу много, то ли потому, что родились мальчиками. Аля точно помнила, что она такой не была, она всегда любила маму, а ее дети равнодушно взирали на родителей, но впадали в истерику, стоило бабушке скрыться из поля зрения. Аля вышла на работу после декретного отпуска, когда детям не было и года, сослуживцы удивились, но решили, что молодой семье не хватает денег, и выписали Але материальную помощь. Конечно, мальчишки привыкли к свекрови, в том числе из-за Алиной работы. Но Ольга Александровна, Мама, даже на месяц не брала декретного отпуска! И тем не менее ее отсутствие не отразилось на Алиной привязанности. Кто сидел в няньках, пока мама вела занятия в институте, Аля не помнила, как не помнила многого из своего детства, даже случай с коньяком на дне рождении у Нины.

В целом новообретенные родственники оказались "при своих" и довольны: Коля в поле, гуляй не хочу, свекровь с детьми как главная хозяйка – а кто бы ей такое позволил, при ее-то курином характере! Ольга Александровна осталась с наукой и готовым обедом, сваренным Алей. И только Але временами начинало казаться, что она чего-то недополучила в жизни: может быть, маминой признательности? Нет-нет, что за глупости, все правильно, разумно устроено. Никто лучше Али не представляет значительности и масштаба маминой личности. Понимать же надо! Мама, кстати, предлагала ей тему для диссертации, кандидатской, и обещала помочь, и когда-нибудь Аля напишет, что надо.

Если в компании зайдет речь об Алиной ограниченности, я первая с пеной у рта стану отстаивать одноклассницу, но себе самой признаюсь, что я-то поумнее буду, о чем речь. И тут две странности. Первая – мы нередко чувствуем себя умней некоторых наших приятелей, и не некоторых, а многих. Мы и говорим более связно, и мыслим четче и верней. Но куда что девается, когда мы сталкиваемся с "авторитетом": речь наша запинается и скачет, мысли разбегаются, как нерадивые школьники. Вторая – оговариваются наши учителя, родители запросто могут сморозить несусветную глупость, самый прочный "авторитет" ни с того ни с сего выдает не то чтобы чушь, но редкую пошлость, и мы, хоть сами тысячу раз оказывались в сходном положении, мы испытываем приступ разочарования или, напротив, умиления, но вера наша после подобных ляпсусов умаляется – чуть-чуть, на воробьиный шажок, как день в декабре. Неужели с Алей не случалось такого, неужели ее вера в Маму не ведала сомнений? Мне холодно от подобного предположения, я не понимаю, в чем дело. Но пора завершать историю. Я не описала Колину маму, а она как-никак участница событий, но что делать, если не помню ее имени, а что до внешности, ну уборщица – она и есть уборщица, ни к чему замедлять повествование перечнем ее бурых юбок и нитяных чулок.

Итак, близнецам исполнилось шесть, и первый экономический кризис стоял уже не на пороге, а в прихожей. Аля вернулась, удачно отоварив карточки, даже свекровины, маслом и гречневой крупой, но на звонок – в действительно родную квартиру – ей никто не открыл. Ключи от маминой квартиры у нее, конечно, были, но там, наверху. Надо подниматься, спускаться, свекровь не к месту поинтересуется, полезет в сумки. А лучше бы мама сперва выбрала, какое ей надо масло. Привычно побежали заветные игрушечные мысли: случилось страшное, что именно страшное – никогда не додумывалось, но становилась ясна последовательность действий: "скорая помощь", милиция и так далее. Привычно Аля прогнала эти мысли, представлявшиеся ей стайкой толстых хомяков, именно хомяков, не мышей и не крыс. Тем не менее следовало что-то предпринять. Наверх, к свекрови, Аля поднялась в полусне, и отдаленно не напоминавшем истерику. Распаковала сумки, переговорила со свекровью и села пить чай, глядя в окно.

– Алечка, что-то случилось? – спросила свекровь через полчаса, глядя на пакеты с крупой и бутылки с постным маслом, обнаружившиеся в холодильнике, куда она полезла за молоком для близнецов. Какое-то время Аля не могла объяснить ничего, потом равнодушно обрисовала ситуацию, и ее сразу же неудержимо потянуло в сон.

Свекровь подхватилась, принялась накручивать телефонный диск, сбегала вниз, на ходу успокоила закапризничавших близнецов и наконец обратилась к невестке снова: "Аля, где твои ключи от маминой квартиры?" Аля достала связку и продолжила чаепитие, краем сознания удивляясь своей отстраненности. Свекровь ушла и не вернулась ни через десять минут, ни через полчаса. Когда раздался телефонный звонок, Аля уже знала, что сейчас услышит, и самая отдаленная провинция ее сознания послала сигнал, что надо бы отреагировать, но громко нельзя, дети рядом, да и как выглядит громкая реакция? Аля на всякий случай немножко повыла, не обращая внимания на мальчишек, которые враждебно и испуганно забились в угол за диваном. Пришла свекровь, лихорадочно кинулась к серванту, обыскивая ящичек, где лежали паспорта, на ходу кинула:

– Тебе, Алечка, тоже надо спуститься, сейчас приедет "скорая".

Аля согласилась и погрузилась в размышления о том, как ей говорить с врачами. Свекровь тем временем звонила в квартиру напротив и что-то верещала насчет детей, выскочила до отвращения опрятная соседка, жалостливо кивая, разглядывая Алю и прикидывая, как сообщит новость вечером их общей знакомой, да нет, надо и остальным соседям сообщить, дом-то институтский, все вместе работают и знают друг друга.

dom-knig.com

Театральный фестиваль «Пять вечеров» им. Александра Володина

 

Поэтическая драма в прозе, стихах и белых стихах

 

На подвижной лестнице Ламарка Я займу последнюю ступень.Мандельштам

а поле битвы — сердцаДостоевский

Действующие лица:

Юра Таня Боб другие (четыре офицера, две эллинки)

 

Обыкновенная довольно захламлённая комната, освещенная парой икеевских свечек на столе, ночным маревом города, переменчивым светом рекламы на доме напротив. Входит Таня. Вносит из-за двери пыльную стремянку, ставит её посередине, поднимается и начинает без особенной сноровки ввинчивать лампочки, немного путаясь в проводах плеера. Всё это время она напевает, явно не слишком сосредотачиваясь на смысле, например, такое:

…Доктор дал приказ Написать рассказ: Кто я — кукла или фрик? Но вряд ли я смогу, Ведь я всю жизнь бегу От Мальвины к Лиле Брик. И пусть во мне поёт Сердце мимо нот: Я ни при чём — оно само. И пусть живут во мне Лезвие и нерв. Dolce vita never more (Группа «Ундервуд»).

 

Из-за кровати, за которой стоят какие-то коробки, уже давно неуклюже вылез Юра, несколько запылившийся. Он не знает, что предпринять и действует нелепо: подходит к лестнице и поглощёно вглядывается в лицо Тани. Таня долго не замечает его из-за плеера и из-за того, что смотрит вверх и свет слепит глаза. Потом, конечно, всё-таки замечает. Громко вскрикивает, теряет равновесие, чуть не падает с лестницы. Юра удерживает её. Теперь Таня стоит на верхней ступеньке и в испуге смотрит на него. Он держит её за щиколотки.

Таня (машинально; искренне). Спасибо! (Пауза).

Юра (оправдываясь). У вас там звонок не работает. Веревочкой обмотан. Поэтому я открыл своим ключом.

Таня. В смысле отмычкой что ли? Я закричу — соседи сбегутся: тут прекрасная слышимость. (Говорит, а сама, щурясь, всматривается в него)

Юра. Что да, то да.

Таня (опомнившись). Отпустишь, наконец? Чего ты так смотришь?

Юра. Я? Я удивился, увидя вас так вдруг… (Подбирая слово). Оторопел.

Таня. Почему ты так говоришь? У меня от света эти круги до сих пор зелёные перед глазами. Но мы ведь не знакомы? Хотя такое знакомое лицо… Почему о-торо-пел?

Юра. Узнал. Не сразу, но узнал.

Таня. Да где ты меня видел?!

Юра. На портрете. (Виновато). У вас там фотографии лежали на столе — я искал… искал одну вещь и увидел портрет.

Таня. Так, всё хватит. Отпустите. Так. Тоже мне чудо: похожа на собственную фотографию! Теперь отойдите на пять шагов. Ещё! вон туда к самому окну. Руки вверх поднимите и стойте. Ничего смешного — не шевелитесь. (Юра выполняет все её указания, Таня спускается, собирает стремянку и, прикрываясь ей, как щитом, отступает к двери — спиной, не выпуская его из виду).

Юра. Я и не смеюсь. Но вы не должны меня бояться — я всё объясню. Да мне кажется, вы и не боитесь…

Таня. Вы залезли в комнату воровать и стали рассматривать мою фотосессию. Думаете, правдоподобно? Или… вы что за мной следили?

Юра. Нет, не фотосессию. Только один портрет.

Таня. Какой? Почему один? Что за портрет такой? (Уже забыв об осторожности, Таня подходит к столу, где лежат довольно шаблонные фотографии). Ну! Так какая из них? Что ли вот эта в купальнике?

Юра. Её там уже нет. Дело в том… в общем, и правда украл.

Таня. Покажи!

Юра. Можно? (имея в виду поднятые руки).

Таня. Да, да, показывай! (Подходит к нему. Юра достаёт портрет (неожиданно бесхитростный)). И что здесь? Что? (С мольбой, едва ли не со слезами в голосе) Что ты видишь?

Юра. Лицо у вас здесь такое, как будто… такое, ну… Я думал: неужели и на самом деле бывает?

Таня (Замирая). И что?

Юра. Сначала сомневался. (Пауза). А потом разглядел. Теперь уже точно. (Говорит это с какой-то братской нежностью, смотрит в глаза бесцеремонно. Пауза.)

Таня (Затаив дыхание). А какое?

Юра (долго смотрит на неё смущённо). Ну такое… это… грустное…

Таня (Выдернув из его рук фотографию). Так, всё! «Грустное!». Скажи, пожалуйста, кто ты такой?

Юра. Ну… в общем-то это просто мой дом; моя комната. (Продолжает разъяснять, потому что его не останавливают) Я здесь живу. Жил. Можно? (Роется в сумке). Она досталась мне от родителей (протягивает паспорт). Юра. И здесь должны были оставаться мои вещи…

Таня. Почему же ты не сказал сразу? Так тебе некуда идти! А я тебя вором! Тетка твоя хороша: «да, записано на племянника, но не волнуйтесь, его выпустят не раньше, чем через год»… Я сняла у неё комнату. А почему Юра? Здесь написано Георгий.

Юра. Пока Юра.

Таня (продолжая рассматривать паспорт). Ох ничего себе, а я думала тебе лет восемнадцать. Извини…те.

Юра. Ничего, говорите как вам удобно.

Таня. Ладно, тогда и ты на ты. Таня. Ты, наверно, устал? Надо, наверно, что там, чаю? А ты случайно не сбежал?

Юра. Нет. Я-не-сбежал. Меня отпустили. Я ответил на все вопросы теста, я сказал им, что мир создан Богом, федеративное устройство нашей страны не тирания, и таблица Менделеева истинна.

Таня (искренне). Сложный тест.

Юра. Я признан нормальным. Моя нормальность о-сви-детельствована. Я имею полное право вернуться домой. Ой… простите. Не подумайте, я вас не гоню. Но что же нам делать?

Таня (вдруг заметив беспорядок, начинает его разбирать несколько сконфуженно). Я тебя на улицу, ясное кино, не выгоню. А ты меня? (Юра смущённо бубнит что-то, что должно означать «как можно?»). Кровать у меня… у тебя довольно широкая. До утра можно потесниться. Что ты так смотришь?

Юра. Вы не опасаетесь оставлять на ночь незнакомого человека?

Таня. Да что же я не вижу, что ты приставать не будешь? Ну не смотри так. Не обижайся. Ну хочешь, скажу тебе: я, на самом деле, так обрадовалась, что ты никакой не вор! Мне было бы страшно жалко. (Смеётся внезапной наивной откровенности). Если хочешь, можешь первым в душ пойти. Там уже свободно обычно после двенадцати.

Юра. Нет, Таня, я хотел бы… Слушайте: мне правда очень нужно найти то, что я ищу. Две вещи. Не могли же, в самом деле, их выбросить!

Таня. Вещи? Нет, вещей не было. Была какая-то странная шту…

Юра. Где она?!

Таня. Не переживай, сейчас найдём. Куда-то я её задвигала… Сейчас вспомню.

(Таня начинает искать по углам, Юра теряет терпение, тоже ищет, всё разбрасывая. В процессе поисков Таня пытается «занять» Юру).

Я у тебя месяца полтора всего тут живу. Как в Москву приехала только в хостеле всё — восемь человек в комнате. Работу искала. И нашла поблизости как раз. В клубе тут одном. Но, знаешь, мне не понравилось. Только три вечера поработала и решила: всё, не могу. Ничего такого особенного, но как-то… Зато вот комнату удалось снять… Знакомый один помог немножко; как раз в клубе познакомились; но он хороший. Он говорит, я дура, что ушла. Но я решила: лучше пока сигареты в промо-акциях раздавать; правда. Не знаю, что дальше, но пока так. На гонорар вот фотосессию сделала, разношу по агентствам, и, знаешь, я уже почти прошла кастинг на одно дефиле. Последний тур остался.

Юра. Гм.. (После небольшого молчания). Если полтора месяца назад, приборы были на месте, вы же их не выбросили?

Таня. Что? Нет, конечно, нет. Постой, погоди-ка. О, да вот же эта штука. Вся в целости. Только запылилась немного. (Выдвигает немыслимое нагромождение реторт)

Юра. Осторожней!

Таня (следом выдвигает вместительный бокс). Ещё это. Только оно было заперто…

Юра (весь уходит в осмотр реторт). Вы можете идти в ванну, Таня. Я не буду ложиться. Мне нужно поработать. Я постараюсь вам не помешать. Пожалуйста, идите.

Таня нехотя, не найдя предлога, чтобы остаться, уходит. Юра отпарывает от обшлага подкладку, достает ключ, открывает бокс. Осматривается, куда бы поставить агрегат. Смахивает со стола ворох фотографий.

Юра (сердясь на себя, бормочет). Как некстати. (Начинает нервными, но верными движениями ладить друг к другу реторты). Чёрт его знает, не окислились ли за полгода реактивы. А главное, чёрт его знает, смогу ли я держать себя под контролем, чтоб не вышло, как в прошлый раз, чтоб опять не сорваться. Как минимум не кричать. Надо ждать, пока заснёт. Интересное кино: дефиле. Де-фи-ле. Туда же! Рот что ли себе перед экспериментом заклеить? Тогда из-за стенки психбригаду вызвали, а тут прямо в одной комнате… Некстати, эх, как некстати!

Входит Таня

Таня (виновато и, кажется, врёт). Там ещё занято. А ты мне расскажешь, что это? Я смотрела и не могла понять. Похоже на кальян. Вернее, на… шесть кальянов.

Юра. Ну… можете считать, что это и есть — шесть кальянов.

Пауза. Таня стоит поодаль, смотрит в спину Юры, пытаясь сообразить, что бы сказать.

Таня. А ты… Может, ты мне дашь покурить?

Юра. Тебе??? (Резко оборачивается).

Таня. Мне. А что?

Юра смотрит ошалело, начинает ходить по комнате, почти бесцеремонно берет её за подбородок, ещё раз вглядывается в глаза, потом опять на портрет.

Юра. А это ведь мысль!… Ты не пила сегодня? Не беременна? Не простужена? Температура тела в норме? Нет, нет, исключено! Хотя это, конечно, было бы в каком-то смысле выходом.

Таня (почти напугано). Ты чего так? Я же не маленькая. Наоборот. Совершеннолетняя. Да все нормально будет. Или у тебя мало? Тебе жалко что ли? Так я заплачу. Немножко потом…

Юра. Так, так, но, видишь ли, могут быть некоторые последствия; осложнения. Все это еще не вполне… А, чёрт, если ты и правда согласна, давай! Может быть, так и надо. Может, тебя прямо судьба ко мне занесла.

Таня. Правда??

Юра. Короче, раз ты сама вызвалась, добровольно, я готов рискнуть. Да, готов. Да, готов. Только так: выполнять все, что я тебе говорю. Курить будешь одна (закладывает вещество и раскочегаривает аппарат). А я все время буду рядом.

Таня. Да ладно, давай вместе.

Юра. Дышать будешь очень размеренно. И главное: смотри мне в глаза, когда куришь, смотри неотрывно, и тогда велика вероятность, что я… ну скажем, буду тебя сопровождать.

Таня. А что это?

Юра. Я назвал его Алеф. Я сам синтезировал это вещество.

Таня. Сам?

Юра. Четыре года работы. Чуть из аспирантуры не выгнали. Вернее, выгнали… но уже потом. Уже после того, как в сумасшедший дом забрали. Держи.

Глубокий вдох. Пауза. Глубокий вдох.

Облако № 1.

В клубах облака впоследствии роятся существа.

Таня. Как будто вдохнула… закат. Закатные облака над морем — те что как… размотанные клубки жемчужин — знаешь? (Пауза). Когда увидела тебя в первый раз, в этих радужных кругах мне показалось, что у тебя в глазах столько тишины — будто стану глохнуть, если слишком долго засмотрюсь. Я теперь поняла (тогда просто почувствовала, а теперь поняла): это оттого, что твои глаза такие видели чёрное молоко, которое разлилось для кота, приходящего пить свежий сон. Я скоро тоже увижу его. Сон слепого сновидца. Корм для аспидного кота, как тень, отбрасывающего змеиную кожу на сердце…

Юра судорожно записывает ее слова или свои выводы на оборотных сторонах фотографий, попадающихся под руку

Юра. Пожалуйста, дыши ритмичнее. И ничего не пропускай. Говори. Не кружится голова? Ты можешь сейчас ещё раз вдохнуть и сделать паузу на полминуты. Пока нахлынул простой бред, но этот шквал, как балласт, поможет в падении.

Таня. Эта тень оплетает кольцом

После глубокого вдоха (она как будто произносит слова, которые сами приходят к ней)

тени литер всё пикируют в шахту души. Не терновник. Террариум «выть» и «быть» равнозначны. И шип тянет лапу.

Юра. Лиловый? Багровый?

Кто-то. Вроде острова. Оси. Осы. Осознания. Острова. Ора. Одряхления. Одури. Óдра.

Таня. Осознания. Острова. Ора. Одряхления. Одури. Óдра. В это «О» я лечу, будто в прорубь. Или в чрево кита. Эта зыбь…

Юра. Тяжело только в первом эподе. Не кричи. Ты смотри на часы: три сеченья, и зона озноба истончится.

Кто-то. И стон мчит лучи.

Таня. Золотые кнуты для сеченья золотого подали? Усыпь свою голову тленом и тленьем и спасёшь себя от седины; и забвенья. Откуда во мне эти слова? И глаза? Эта дымка вуалью глазетной затянула, а видно ясней, чем в три года я видела Солнце. Но как больно смотреть…

Юра судорожно протягивает Тане трубку, чувствуя, что она стала «выпадать». Она вдыхает ещё раз.

Юра. Из-за ветра. Ты летишь очень быстро.

Таня вдыхает. Юра растворяется в дыму, уходит, или его увлекают.

Офицер. Я с ней полетел бы хоть в пасть Вельзевула!

Таня. Извините?..

Офицер. Прощенье просить должен я. Явь зевнула, задремала, ослабила прыть; или нить поводка (мы ведь все как мартышки — дрессированных чёртиков строй), и приснились мне вы. Передышка! Генерал, ты хоть завтра построй все полки, все когорты, в каре состриги нас под ноль и на плаху. В ногу, хором, в расход, на заре — не взропчу, не посетую, коль перед смертью так ясно, так близко видел ангела.

Таня (смотрит на его георгиевский крест). Вы тот поэт?

Офицер. Нет, вы льстите мне!.. Все здесь «поэты». Наша муза приходит с косой и водой из речонки близ Леты в старой фляжке. Такое крещенье. Но, помилуйте, я сам не свой: не позвал вас к костру! В угощении из приправ лишь песок и репей, но вам будут так рады! Так рады!

Другой офицер. Не искал бы я лучшей награды. Не побрезгуйте вы и испей- те и эти напитки. Вот фляги: чай и спирт — чем богаты. Прошу.

Третий офицер. Здесь туманы бывают, как вата. Сыро в общем, конечно. И шум…

Четвёртый офицер. И как доски земля. И коряги «обнимают» вас вместо жены.

Второй офицер. Вы пугаете гостью. Не стоит. Здесь пристойно. Вы слишком нежны. (шёпотом) По невесте он стонет…

Неловкая пауза.

Таня. А где мы?

Третий офицер. Речка здесь называется Ипр.

«Звук лопнувшей струны»

Третий офицер (озираясь). И видал я местечки почище.

Первый офицер. Да, такая дыра здешний мир, что никто про него и не…

Четвёртый офицер. Тише!

Второй офицер. Прилетели. Летят.

Четвертый офицер. Как чумы, мы вас ждали, канальи.

Второй офицер. При даме!

Четвёртый Офицер. Наплевать.

Третий офицер. Этот гул, этот гул…

Первый офицер. Вам бы спрятаться где-нибудь… Вам бы… здесь не быть.

Кто-то. Ка-ра-ул…. карауууул…

Гул самолётов; облако меняет цвет, становится жолто-зелёным: это газовая атака. Иприт. Таня стоит в оцепенении (по всему чувствуется, что физически вреда ей здесь ничто не может причинить). Вокруг паника. Офицеры скоро скрываются в дыму — видны только силуэты, слышны голоса. И где-то в тумане со всё нарастающим нахальством выделывает глумливые коленца непонятно откуда взявшийся Арлекин.

Кто-то. По машинам!

Второй офицер. Маши нам — на счастье. на удачу. Над гробом маши — этим цинковым дымом мы всласть наглотаемся; вдосталь. И вши передохнут. Досада. Не застать нам победы такой.

Кто-то. Будет ад. Это облако яда!!!

Другой. Это яд. Будет облако ада.

Колыбельный голос. Был живой, а теперь упокой. Вам покой. Вы не лейте и не пейте отравленных слёз…

Четвёртый офицер (кричит куда-то в ответ). Не волнуйтесь, не слёзы, а гной льёт из глаз; и из ран. Прокололись, как мозоли, нарывы. И пёс с этим всем.

Колыбельный голос. Это тихая сонная повесть. Не кричите, не плачьте — зачем? Взрывов нет — лишь минутные корчи. Сон придёт и залижет всю порчу. Будет сон — ты не вой. Упокой…

Таня не может больше выносить происходящее, закрывает уши и кричит. К ней подбегает Арлекин (в сутолоке с него падает шутовской колпак). Он пытается заставить Таню замолчать. Облако «рассеивается».

Обыкновенная комната.

Боб. Э-э-эй! Тише! Да что здесь за балаган?? (Трясёт за плечи. (Боб в эпатажной, эксклюзивной одежде; с яркими волосами, в цветных очках)).

Юра. Что вы делаете?

Боб (через плечи Тани). Ты кто такой?

Таня. Боб? Это и правда ты?.. А зачем?

Боб. Вопрос на пять баксов, Линда. Пришёл к тебе после смены. Так иногда случается. Ты не замечала?

Таня. Юра… как же это?.. а что с ними стало?.. Их можно спасти?

Боб. Что это за клоун?

Таня. Надо вернуться и спасти их. Зачем я стояла, как замороженная? Надо было делать хоть что-нибудь. Мы можем вытащить их? Позвать на помощь?

Боб (бросает Таню и хватает Юру). Тогда ты объясняй, что здесь творится. Приступай.

Таня. Да не трогай его!

Боб. А попустилась? Повторяю вопросы. Раз. Что за клоун? Два. Что творится? Allez.

Таня (говорит быстро, чтоб покончить с формальностями). Познакомься. Юрий. Великий химик. Доказал, что таблица Менделеева верна.

Юра. О господи, да не то.

Таня. И совершил ещё что-то. Невероятное.

Боб. Загоняешься.

Юра. Нет, не стоит. Преждевременно. Не надо бы пока…

Боб. Сейчас тебя не спрашивают. Ты по делу будешь рот открывать.

Таня (оттесняя Боба от Юры и ненавязчиво Юру загораживая). А это Боб. Мой брат.

Боб. Фак. Ну так и запишем.

Таня. Он работает тут неподалёку. Иногда заходит и сейчас уйдёт. Бобби, я ведь редко у тебя о чём-нибудь прошу, правда? А вот теперь прошу: уходи. Мне нужно, чтоб ты немедленно, слышишь, немедленно ушёл.

Боб. Так. Так. (Заставляя себя стать предельно спокойным). Начнём с «неподалёку». Это ты живёшь неподалёку. От vip-клуба «Эпикуреец», где я работаю. На бульварном кольце живёшь на минуточку. И произошло так волшебным образом потому, что я тебе согласился одолжить денег, чтоб снять эту комнату. А с какого такого ахтунга я это сделал? Не потому ли, что мне удобно заходить сюда временами? А ты меня гонишь…

Таня. Замолчи!

Юра. Таня, это не брат, да?

Боб. Допер! И какая Таня? С какого перекура ты опять этим чмошным именем представилась?

Таня. Настоящим.

С одной стороны в стену начинают стучать соседи.

Таня (автоматически переходя на шёпот). Прекрати оскорблять меня. И Юру. Как ты можешь так говорить?.. Юра имеет право тебя выгнать. Он хозяин этой комнаты.

Боб. Хозяин комнаты? Отлично, сестричка! Ты пошла в гору. Я могу только поздравить тебя с таким выгодным знакомством. Только вот, девочка моя, не ты ли говорила, что хозяин комнаты сидит в психушке? Забыла? Нестыковочка. Что он чёртов шизофреник, дебилч и идиот, и не выйдет ещё года три.

Таня. Он не идиот!

Юра. Да, понимаете, я …

Таня. И он не сбежал.

Боб. Тогда я чего-то не врубаюсь, дети мои.

Юра. Видите ли, Бобби…

Боб. Для тебя, дружище, пока вы ещё не обвенчались, только Боб — извини.

Юра. Да, так вот, я совсем не шизофреник, просто в результате одного не совсем удачного химического опыта я немного заболел и некоторое время действительно был несколько болен. А теперь вполне здоров. Меня выписали. Только, видите ли… я волнуюсь… Есть повод волноваться. Мы здесь проводили один эксперимент…

Боб. Офонареть. Это я заметил.

Юра. И если всё так оставить, то могут быть нехорошие последствия. Негативные. Нужно в течение десяти минут принять… ну противоядье — чтоб вам было понятнее. Вам правда надо уйти.

Боб. Ну, чувак, поздравляю, ты меня реально удивил. Только терпение моё — всё — кончается.

Таня. Время, время уходит.

Юра. Надо возвращаться. Таня!

Боб. Фак. Эту куклу зовут Линда. И, если на то пошло, у меня на неё некоторые планы. И я на неё, скажем так, потратился. А тут являешься ты, весь в белом прямиком из дурдома, и эксперименты с ней проводишь. И она, оказывается, согласна. Ты не врубаешься, что ещё пара таких загончиков, и ты у меня этот дым, которым всё здесь загажено, будешь глотать, пока весь воздух не прочистишь.

Юра (машинально). Он так не очистится.

Боб. Че-го??

Юра. Вы не понимаете, что очень рискуете. Время дорого. Если сейчас же не продолжить, всё пойдет прахом. Линда!

Таня. Не называй меня так.

Юра. Таня, надо вернуться.

Боб вот-вот сорвётся

Таня. Боб, пожалуйста, не бей его, пожалуйста, дай я тебе два слова скажу. Два слова, а потом всё решишь. (Торопливо шепчет ему на ухо). Послушай, теперь начистоту: он удивительный… офигенный химик, он сделал такой наркотик, о котором тебе и не снилось. Я такое чувствовала…

Боб. Ты не заговаривайся. Чувствовала она! Почему-то когда я тебе дунуть предлагаю, ты всегда отказываешься.

Таня. Ты же слышишь, он говорит, что мне будет очень плохо, если я не приму противоядие. Я боюсь. Пожалуйста, оставь нас сейчас в покое, поезжай к себе. Поезжай. Пожалуйста. (Пауза). Ну ты что думаешь, он мне нравится?

Боб. Охуела?

Таня (после небольшой паузы). Ну вот видишь. А я его потом уговорю, чтоб он дал тебе много этого Алефа, и ты его продашь у себя там в «Эпикурейце» клиентам за бешеные деньги. Как там? Эксклюзив.

Боб. Нормальная? Чтоб я таким людям какую-то сомнительную хрень втюхивал?

Таня (с расстановкой). Мне кажется, прямо в эту минуту ты теряешь свой золотой шанс, за которым всю жизнь так гонишься.

Боб (после минутного колебания Юре). Так, ты, человек из пробирки, план меняется. Давай ей своё противоядие, и сделай мне сейчас то, что курила она. Я должен знать, что за товар. Только без фокусов. Если дело — считай, тебе повезло. Буду твоим хм… продюсером. Ты без меня на такой рынок сбыта в жизни не выйдешь.

Юра. Это не товар. Это не товар. Это не товар.

Боб. Вот придурок.

Юра. Впрочем… Сейчас… сейчас… минуточку.

Боб. О, вот это уже ближе.

Юра. А вот, курите это. Вдыхайте неглубоко — потихоньку. Вдох-выдох. Вот так.

Боб. На что будет эффект похож? (Начиная вдыхать).

Юра. Боюсь, что ни на что.

Боб. Всё-таки идиот.

Юра. Я пока буду готовить для Тани.

Боб. Её зовут Линда. (Довольно быстро скрывается в клубах дыма).

Таня. Ну, скорее, пожалуйста!

Юра (после паузы). Ты сказала ему, что это наркотик.

Таня. Пришлось. Ну поскорей. И объясни, как мне вытащить их? Ты дашь мне для них противоядье?

Юра. Ты не поняла. Тебе им всё равно не помочь. Они погибли сто лет назад. Считай, что ты видела миражиКак ты там говорила: тени на твоё сердце… Но вернуться всё равно надо.

Таня садится на пол в изнеможении.

Юра (после паузы). Ты правда думаешь, что это наркотик?

Таня. Они всё равно перед глазами. Прямо вот так — всё время. И нельзя помочь…

Юра. Это не наркотик. Тебе.

Таня. И я вернусь на поле, на котором их тела?

Юра. Нет, этого не будет. Будет что-нибудь другое. Таня, время уходит. (Он подсаживается к ней, аккуратно обнимает её и протягивает трубку). Послушай, другого выхода нет. Ты же сама согласилась. Обязательно надо ещё. Тогда-то я и смогу помочь тебе.

Таня. Да?

Юра. Да.

Таня. Как хорошо это звучит: «я смогу помочь тебе; тебе помочь…». А им очень больно было от этого газа?

Юра. Очень. Сто лет назад. Постарайся не думать об этом сейчас. Ну! Не затягивай.

Таня долго смотрит на Юру. Берёт у него трубку, вдыхает.

Таня. Объясни мне.

Юра. Что?

Таня. Куда ведёт пропасть, в которую я падаю?

Юра. Разве ты не чувствуешь сама?

Таня. Мне чудится, что через жерло вулкана я лечу… в сердце мира?

Юра (довольный; жестом напоминает Тане о трубке). А точнее?

Таня. В себя? Но разве во мне это? (Ещё раз вдыхает). Во мне может отыскаться многое, слишком многое: зимняя скука приморской деревни, стук поездов по ночам, шипы акаций, запах загара, мглистая пыль, белые яхты на горизонте (далеко — далеко — далеко!), заплаты красивых журналов под партой (шуршащая пестрядь), белые катера, не останавливавшиеся у нашего пирса никогда; засоленные изумруды бутылочного стекла, белые пароходы (как ракушки с нездешней жизнью), скелет маяка, тело дельфина, выброшенного на камни, белые скутеры, что, носились над водами; грубые руки того человека, хребет обрыва, монетка в воздухе — прыгнуть не прыгнуть — и стук, стук, стук; другие грубые руки, едкий запах колючего щебня, боль в глазах от ускользающих, рыбьим жиром и солнцем намазанных рельс (вены страны, по которым иные добирались до сердца). Стук моего поезда. Само сердце. Каменное. Каменное. Каменное. Рельсы теперь никуда не скользят. Уперлись в асфальт. Тупик. Та монетка в памяти, перед глазами. Отчего не орёл? Лунный отблеск веселья на горлышке разбитой… жизни(?). И подкожная жажда выйти из круга грубых рук впереди. Вот, что можно было бы встретить. И всё это понятно, подъемно, так…

Юра. Заурядно?

Таня. Да. Да! Заурядно. Но откуда

этот кратер безудержной боли,

это дым, этот мир, этот Ипр?

Как всё это во мне?

Юра. Пока лучше не думать. Не думай.

Таня. Как всё это во мне? Как все это во мне? Как все это во мне?

Юра. Так, хорошо. Я объясню, пока есть время (автоматически переходит на холодный лекторский тон). Коротко: ты проваливаешься в себя через кратер, в который можно упасть, благодаря Алефу. Сейчас пролетаешь по тем местам, где уже была в прошлый раз. Это безопасно. Там внутри у нормальных людей завесы, пласты боли — самые густые трудно преодолеть — ускорение, которое позволяет развить Алеф, недостаточно. В обычной жизни они заблокированы, но когда летишь, ты застреваешь в них, как в растянутой паутине. И они отбрасывают тебя назад (это и случилось с тобой у внутреннего Ипра). Поэтому одного приема Алефа недостаточно. Эти плотные пласты можно пробить с двух раз. Пока впадина, которую ты пробила при падении, не затянулась, тебе надо опять упасть, и тогда прорыв произойдёт и ты полетишь дальше, до следующей преграды. Теоретически рассчитать, за сколько облако затягивается, невозможно. Это зависит от коэффициента ранимости испытуемого.

Таня (оцепенело, эхом). Ис-пы-туемого… испы-ту-емого… (пробует слово на вкус).

Юра. Первый кордон муки у меня и у тебя воплотился в образах Первой мировой войны.

Таня (автоматически). Почему?

Юра. Можно сделать предварительный вывод, что он един для всех современных европейцев, подходящих для эксперимента. Первое зверство новейшей цивилизации. Как это в тебе? Видно, твоим мёртвым дельфинам не перевесить предсмертных судорог миллионов, даже если о них не пишут в глянцевых журнальчиках под партой… Извини, я просто нервничаю. Короче, теоретически я рассчитал, что особо плотных сгустка боли два. В этот раз ты должна преодолеть первый и пробить брешь во втором. В таком случае, в третий раз, добив его, ты, наконец, провалишься в себя.

Таня. И что тогда?

Юра. Сейчас об этом говорить ещё рано. Тебе надо сосредоточиться на втором облаке. (Пауза). Я не знаю, какое оно. В прошлый раз произошёл срыв, я не выдержал — но это от того, что я ставил эксперимент на себе, а нужен контроль извне. У тебя получится лучше.

Таня (после паузы, разбито). Ты сказал, что помогаешь мне! Сказал, что поможешь, а сам готовишь новый заслон боли. Как я выдержу? Почему ты так?

Юра. Таня, это для науки. Если б ты знала, что ты для меня делаешь! Ты просто подарок. Идеальный испытательный объект.

Таня (эхом). Объ-ект.

Юра. Ты спасаешь моё открытие. Это неоценимо. Да не бойся. Я же рядом. Я буду с тобой.

Таня (спокойно). А не надо, знаешь.

Быстро вдыхая остаток дыма, Таня отворачивается и крепко зажмуривается. Юра вскакивает, подбегает к ней, заглядывает в лицо, но уже поздно.

Облако № 2.

В туманной Лете Андромаха — жена Гектора и Фетида — мать его убийцы — столетьями полощут одно огромное полотно. Таня пока в тумане.

Фетида (в туман).

Сын, помнишь, взрывались кровавыми маками язвы на теле врага? Вздувались вражды почки. Лопалась кожа. На стенах плакали. Помнишь, песка пурга? Взвивалась дорога, весь мир стал обочиной, а след от тела за колесницей в клубах илионской пыли — единственной сутью, единственной былью, сушёным притоком Стикса?..

Андромаха (в туман). Гектор, ты знаешь, теперь Земля — вся, как твоё тело. Маками рвутся не раны: в морях — с гору размером галеры, в воздухе — крылья икаровы и искристая плоть между крыл: падают оземь и карою, и даром небесных горнил…

Фетида. Держала тебя за яблочко пятки, ты весь молоком стал, оно же — сердцем, — центром мишени будущей. И было целым. И мир был в порядке: почти ещё не истерзан; не вынуты души, не съедена суть вещей…

Теперь всё иначе: вещей требуха скормлена птицам кладбищенским, птиц отстреляли и от греха съели на пире нищенском.

Андромаха. Слова в пустоту, зыбь на воде — их к устью река утащит, илом осядут незнамо где, кто-нибудь станет умащивать им моё сердце для новых ростков боли. (Пауза) Что ж, ave боль! Болотное зло удобрений.(Фетиде) Ахилл не услышит, не сбросит оков могильных — не трать песнопений.

Фетида (в ответ). Я б не хотела, чтоб пали оковы — не надо бы этого вовсе: если б Ахиллу бомбы их новые с гневом его и гордостью, тело Земли пылало б уже в костре погребальном последнем. Агонию длить он не стал бы и жертву в дым обратил бы бесследно.

Андромаха. Впиваются в Землю, пьют её кровь люди, как насекомые. В синей броне воротничков — закованные, раскованные. (Пауза; эхом) В белой броне воротничков — закованные, раскованные…

Фетида. Беспомощны все, как те, кто тогда лил слёзы со стен потоками…

Андромаха. Да будет свидетелем это вода: беспомощней нас! Как только мы смоли б отомстить…

Фетида. Подумать кто б мог: живого везут через Лету.

Харон на пароме везёт связанного Боба, мычащего и вяло пытающегося вырваться. Таня его не узнает.

Фетида (оживленно). Харон, ты веслом его! И итог судьбой предначертан…

(Паромщик не реагирует)

А где ты его раздобыл?

Андромаха (иронично). Silencium!

Таня. Зачем вы? Живого ведь можно спасти! Вы как-то черствы… в вашей Греции. Как будто вас холод какой-то настиг… Я прыгну за ним.

Андромаха. Прости?

Таня (упрямо, на ходу). За ним.

Андромаха. Это Лета. Ни пруд, ни затон: нельзя в неё просто нырнуть.

Фетида. Пусть прыгает. Смысл прибудет потом. Пусть прыгнет! Пусть прыгнет!

Андромаха (Фетиде). Не пόлно ли гнуть идею с купаньем. Приелось. (Тане) Не прыгай. Вода для тебя здесь — яд. Напрасная дерзость и смелость.

Лодка проплывает мимо них, Боб смотрит на берег бессмысленным взглядом; дрожит

Таня. Здесь яд? Для меня? Столько яда…(Глядя на Боба, смирившись, безвольно) Его бы согреть…

Андромаха. То забота наяд — тебе волноваться не надо. (Пауза) Он вскорости канет на дно.

Таня (сокрушённо). Как две королевы на поле одном. В вас белого столько… И снега. Куда мне теперь? По какому пути?

Фетида. Здесь или там?

Таня. Что?!

Фетида (с безжалостной иронией). Да ничего. Где ты хочешь идти? Волнуют вопросы побегов? (В ответ на вопрошающий взгляд) По-бе-гов. Куда убежать: от себя ль по жолтой дороге глянцевой, к себе ли — туда, где даже скребя, зубами дверной панцирь, в ворота не влезешь… Впрочем…

Таня. Я просто хочу отсюда уйти. Я просто застряла. Очень устала. Запуталась…

Фетида. Выход найти так просто. Как кануть в Лету. Ты… прыгни.

Таня. Вот так в ядовитый поток?

Фетида. Без яда здесь выхода нет. У яда есть выход. И есть итог. И он не смертелен. Верь.

Андромаха. Не верь. Это мания.

Фетида. Берег — порог памяти мира. Дверь.

(Приближается к Тане, говорит гипнотически)

Туда окунись — окунёшься в память, забвеньем пренебрежёшь.

Андромаха. Послушай, не дай себя затуманить!

Фетида. Исчезнет невежества брешь или ложь — затянется памятью времени. И тени! Великие тени падут На сердце. Скрестятся на гребне и…

Таня. И это поможет мне? И я уйду?

Фетида. Единственный выход. И там тебя ждут.

Андромаха. О да! Тебя выбросит — словно батут, как катапульта камни те.

Таня. Обратно?!

Андромаха. Ну да, вероятно.

Таня в последний раз окидывает взглядом Облако № 2 и обречённо уходит в туман. Слышен плеск от шагов по воде.

Андромаха (Фетиде, зло). И где-то снаружи её найдут, придавленной болью, без памяти.(Пауза) Расстреленной болью из памяти.(Пауза) Всю в струпьях от яда памяти.

Фетида (веско). Приникшей к источнику памяти!

Слышится громкий всплеск воды. Затемнение.

Обыкновенная комната.

Таня с влажными волосами сидит на полу и дрожит. Юра укутывает её одеялом, как укутывают жертв катастрофы в американских фильмах.

Юра. Это фантастика, это прорыв! Ты преодолела тот рубеж, перед которым сломался я, перед которым случился срыв. Как же прекрасно, что ты оказалась у меня в комнате! Всё теперь последний рывок. Но я не боюсь: ты справишься. Пора рассказать тебе…

Таня (бесцветно). Знаешь, когда увидела тебя, вскакивающего на пошатнувшуюся лестницу в нимбе зеленого круга, смотрела и не верила глазам. Стало ясно, что ты единственный уведёшь меня с той дороги, на которую всё так настойчиво сносило. Что ты послан мне, чтоб спасти от этой чёртовой шелухи. У меня ведь не было впереди ничего, кроме этой пустой жизни, я не знала, что бывает ещё (хоть и чувствовала: что-то бывает). Я приехала сюда из своей приморской глуши за этим нереальным блеском, который так долго слепил мне глаза белизной проплывающих мимо пароходов. Думала, что увижу удивительных людей, пьющих настоящую жизнь через широкую соломинку, а увидела… да что там… Но меня уже, как под парусом, несло по этому пути… Ты бы мог в несколько движений оборвать шпангоуты; нити марионетки. А ты сплел из них паутину; удавку для меня. Что мне делать с тем многовековым грузом страдания, которое ты мне открыл? Как мне нести его теперь? Куда нести? Все пути отрезаны. Тонущий остров.

Юра. Я помогу. Это пройдёт… Но, Таня, послушай, как ты говоришь! Это успех, несомненный! Разве прежде ты могла здесь так говорить? Ты действительно вынесла оттуда знания. Это феноменально!

Таня. Я увидела тебя и думала, когда ты осмелеешь немного, скажешь, что мне не в чем себя укорять. И что у меня есть другой путь, я могу отыскать его и выбрать. А ты просто взял и разбил меня — как мамину вазу. Что теперь делать с этими проклятыми прόклятыми осколками? Годными только вены резать. Ты столько вогнал в мое сердце. Как мне выключить, то кино, что крутится у меня перед глазами? Моё сердце так отяжелело… Оно растерзано, как пятка Ахиллеса — центр мишени. Его, как яблоко, изъели гусеницы этих чёрных танков. Как пирсинг, противопехотные мины — железная начинка, и сколько бы ни вгрызались в него саперы остриями своих лопат, этих паразитов теперь не извлечь. Разве только взорвать, обратив чёртово сердце в кровавую кашу… Оно истоптано кирзовыми сапогами, как поле.

Юра. Таня!

Таня. Конечно, тебе это удобно. С таким тяжелым сердцем я упаду хоть куда.

Юра. Да не так!

Таня. А скажи мне, в чём суть эксперимента? Вместимость? Ёмкость? Тебе интересно, сколько чужого страдания можно в себе уместить? (Пауза). Испытатель — это от слова пытка. И ты хороший палач. Королевский палач… Сейчас мне кажется, что надо было принимать предложение королевского шута и жить на его нитях… Постой… а где же шут? Где Боб? (оглядывается, видит его лежащим в углу). Что ты с ним сделал?

Юра. С ним всё нормально. Я же дал ему Алефа. А у него заслоны боли, ясное дело, очень тонкие. У него там вообще почти пусто. Вакуум такой. Вот и летит так долго, не останавливаясь. Скорей всего, он испытывает самые приятные ощущения. А впрочем… может, и подзастрял где-нибудь.

Таня. «Подзастрял»?!! Немедленно буди его! Ему вообще не надо там быть. Даже шут не заслуживает участи подопытной крысы.

Юра. Таня, милая, столько слов!.. Он будет нам мешать. Осталось совсем немного… решающий этап.

Таня. Мешать нечему. И нечего решать. Ты немедленно его разбудишь, и вы оба уберетесь отсюда вместе. Завтра я соберу вещи и уйду. Тогда можешь возвращаться в свой дом и водить сюда подопытных крыс под свою дудочку. Но мою жизнь ни один из вас больше не будет пачкать: ни чёрными планами из дома красных фонарей, ни белым дымом из дома жёлтой скорби. Буди его, или я стану кричать, и соседи во второй раз вызовут тебе психбригаду.

Юра. Я не знаю как.

Таня. Хватит врать. Уже достаточно.

Юра. Ну могу тоже водой полить?

Таня. Тоже? Водой? Водой?? И это твоя наука? Ты даже не озаботился тем, как выводить человека из своего транса! Постой! Вода. Там, на пароме! Ведь это был он…. (С негодованием отворачивается от Юры, пытается будить Боба).

Юра (Робко, силясь пробиться к ней). Таня… Таня. Наверно, поздно уже, но мне важно, чтоб ты знала: я и хотел сказать тебе всё это, когда увидел. Ну про путь и всё такое. Но, Таня… (Садится рядом с ней, пытается встретить взгляд, не сумев, тоже начинает автоматически хлопать Боба по щекам и прочее) я же не просто так, я учёный. Пойми: у меня есть шанс спасти не только тебя — всех — ты слушаешь? Всех, кого ещё можно, а потом, когда усовершенствую препараты, может быть, и вовсе всех! И я знаю это, а знать это нелегко. Послушай, же, это самое главное. Алеф — ерунда, Алеф — просто способ передвижения. Но есть ещё «зуб дракона». Смертоносное оружие, которое всех спасёт. И мне нужно только испытать его; посадить в почву. Засеять поле. Ты должна засеять своё поле.

Таня. Ты ненормальный? Просто ненормальный — да? К чёрту! Я ничего не стану. Мне не нужна новая тяжесть в сердце. Я и с этой не знаю как жить. Он проснётся — ты уйдёшь. Вы уйдёте. Он просыпается.

Юра. Минуту. Одну минуту. Просто послушай. Всё не так. Я тебе ВСЁ расскажу. Знаешь такое: «бог с дьяволом борются, а поле битвы — сердца людей».

Таня. Догадываюсь.

Юра. Да! Какая умница теперь. (А то «де-фи-ле»). Это ведь не просто слова. Знаешь? Ведь узнала, чувствуешь. Теперь чувствуешь. Всегда чувствовала — со своим орлом, со своей решкой… Поле битвы — сердца. Это самое важное: я придумал оружие, которое поможет богу.

Таня. Ты бредишь!

Боб (сквозь морок). Э-э-чёрт……

Юра. Ерунда! Возможности науки почти безграничны. Её поэзию не сдержишь в клетке Таблицы Менделеева.

Боб. Чёрт. Чёрт. Чорт…

Юра и Таня по-прежнему на полу рядом с Бобом.

Юра (все более торопясь). Я, может, и хотел бы спасти тебя одну. Отапливать твоё сердце своим дыханием. Но и это полумера. А я придумал, как убить чорта. В каждой душе, которая того стоит. Не делай вид, что не понимаешь! Убить! Я создам новый биологический вид: человека без чорта в сердце. Ещё один последний шаг, и ты взойдёшь на вершину Лестницы Эволюции. Станешь первым представителем новой, лучшей расы…

Таня. Да как же ты мог?! Да это… это фашизм какой-то, в конце концов!

Боб (выбрасывает руки и хватает Юру за горло). Вот теперь ты за всё получишь, психопат.

Таня. Не надо!

Боб ((он уже вскочил) избивает Юру неторопливо и сладострастно). Ты, тронутый, запомни: это моя девчонка, и я ей в голову лазить не позволю. Я в неё слишком много бабла вбухал, и мне нужна компенсация. Дивиденды.

Юра (с надеждой). Я заплачý вам, как только смогу!

Боб. Не от тебя, придурок! Тебе со мной век не расплатиться. Мне заплатит тот старый денежный мешок, который на неё запал. С которым она, когда перестанет ломаться, станет жить. Слышишь, Линда? Уверяю тебя: ты теперь у меня очень скоро перестанешь ломаться!

Боб. Тебе и не снилось, сколько он мне отстегнёт за то, что я к нему её приведу. Пока ты, придурок, будешь валяться на больничной койке и пускать слюни — а это просто гарантирую, — пока денежный мешок делает деньги, я буду трахать её каждый день в квартире, которую он для неё купит. И загонять её брильянты иногда. Не забудь об этом в своей дурке!

Юра. Она… она тебе не… объект желания! Таня, разве бы ты согласилась? Ты же не объект!

Таня (она давно уже смотрит в пространство, не слушая). Как видишь, я на это и не соглашалась. Что будет если чорт умрёт?

Юра. Что? (Он рванулся к ней с неожиданной силой).

Боб. Ты, кретин, ты ещё трепыхаться будешь? Сейчас… (Прижимая Юру к полу, окидывает взглядом комнату и видит рядом край чего-то белого в расстёгнутой сумке Юры, достаёт, чтобы привязать его, понимает, что это смирительная рубашка).

Таня. Если умрёт чорт в моём сердце?

Боб. Так он всё-таки сбежал! Сбежал из психушки. Ты знала? Сволочь, сбежал! Козлище!

Таня. Если убить чорта?

Юра (теперь почти не сопротивляется тому, что Боб надевает на него смирительную рубашку и привязывает к ножке кровати). Разве это можно рассказать? Ты же всё сама понимаешь.

Боб. Заткнись.

Юра. Если удастся убить чорта во многих сердцах, человечество станет другим. Третьей войны не будет. Ядерных взрывов…

Боб. Алло, девушка, подскажите телефон психиатрической больницы. Любой. (Он уже привязал Юру и звонит по телефону).

Таня (почти бесцветно, обращаясь в никуда). В сердцах затянутся язвы траншей, раны окопов? Всё зарастет, затянется плющом (вереском, медуницей)?.. И минное поле станет просто полем?

Боб (в трубку). Подождите, я записываю.

Таня. И не нужно будет выбирать дорог — поле: дорога повсюду, дорога всё? В этом суть твоего эксперимента?

Боб. Да.

Юра. Да! Это я тебе и хотел рассказать. Ведь стоит, игра свеч, стоит, а?

Таня. Я не знаю. А ты оставил мне выбор? Я всё равно с этим грузом не выживу. Так уж лучше, наверно, принести пользу твоей науке. (После паузы) Тебе.

Боб. Алло, здравствуйте, это психбольница?

Юра. Я же говорил, что ты идеальный объект исследования!

Таня (грустно усмехаясь). Ты говорил ещё, что я — не объект.

Боб. У меня в доме ваш сбежавший… клиент. Совершенно точно знаю. Он сам признался, что сбежал…

Таня (всё решив). Как?

Юра. Упасть на дно сердца, и посадить зуб дракона. Технически — белый порошок из правого отделения ящика — весь без остатка. А потом Алеф в третий раз. (Переходя на восторженный шёпот, боясь спугнуть). Да?? Да?? Ты правда сделаешь? Я заложил дозу. Найдёшь меня потом? Обещаешь? Ничего не бойся. Возможно, будет больно, но твой чорт умрёт. Умрёт! (веселясь дурацкой мысли). Будет мёртвый чорт.

Боб. Записывайте! Спасопередоновский 9, квартира 23. Коммуналка, приедете — позвоните мне по этому телефону. А, не определился? Пишите: 8-915-078-33-11. Да, 11. Я открою — чтоб соседей не будить. Хотя это, наверно, уже не получится. Не за что… не за что.

Пока Боб говорил, победоносно расхаживая по комнате, Таня, конечно, подошла к ретортам незамеченной, проглотила белый порошок, закурила Алеф, и всё ушло в туман.

Облако № 3

Вместо него, облака, полное затемнение. Чернота. Скрип снега, бельканто, тишина, тишина, оранжевый всполох. Далёкий раскатистый звук взрыва. Потом звук далекого большого пожара — он не стихает на протяжении почти всей следующей сцены. После того, как свет взрыва озаряет обыкновенную комнату, освещение больше не меняется. Таня лежит на полу, Боб склонился над ней, беззвучно зовёт.

Таня. Боб?

Боб. Девочка моя! Какого ты опять стала это курить? Ты так кричала — я за тебя испугался.

Юра. Как? Таня, Таня, как??? Получилось? Таня? Ну говори: он умер? Чорт? Таня! Оружие сработало?

Таня (Бобу). Ты знаешь… меня теперь и саму начало бесить это имя. (Юре) Слушай, называй меня всё-таки Линда.

Юра. Что там произошло?

Линда. Что ты на меня так смотришь? (Встревожившись). У меня что тушь размазалась? (Подбегает к зеркалу, убеждается, что с лицом всё в порядке, но увлекается своим отражением, красится гораздо ярче). Бобби, милый, я не хочу ждать врачей. И я не хочу больше здесь оставаться. Все вещи провоняли этим дымом! (Переодевается. И правда всё больше становится похожа на куклу). Я не хочу больше здесь жить, хоть и могла бы (когда его увезут и комната освободится). Боб, мне всё осточертело. Я согласна. Дурой была, что отказывалась. Не сердишься?

Боб целует её и кружит.

Боб. О, моя девочка, давно бы так!

Юра. Таня… Всё рухнуло?

Линда (Бобу). Мне отчего-то стало так легко. Знаешь, мне, кажется, никогда не было так легко. Так круто! Сейчас поедем к тебе, утром купишь мне новую одежду — чтоб не стыдно было с тем встретиться. Я бы ещё в солярий сходила. И в этот, как его, в спа.

Юра начинает кричать и пытается биться головой в стену. До стены далеко.

Юра. Как я мог не предвидеть этого? Смертельное оружие. Нет победителей в третьей войне. (Воет). Они погибли оба!..

В батареи стучат соседи и орут что-то — с обеих сторон.

Боб. Эй, заткнись, или сейчас вырублю!

Линда. Ну тише! (с кокетством). Ти-ише…

Линда подходит к нему, Юра сразу замолкает и не отрываясь смотрит в её глаза, как будто пытаясь прочитать в них диагноз.

Линда. Мне жаль тебя, но за каким фигом ты сбежал и почему соврал мне? Так не делается.

Юра (раздражаясь от безысходности). Да не сбежал я! Выпустили. Просто смирительную рубашку списанную у санитара купил.

Линда. Скоро запустят обратно. Я же деньги заплатила за эту комнату твоей тётке, между прочим, за месяц вперёд. Так не делается! Правда, для меня это теперь гроши. Мне всё равно.

Боб. Если не хочешь встречаться с врачами, пошли.

Линда. Спускайся, я заберу буквально пару шмоток и догоню.

Боб испытующе смотрит на неё и понимает, что и правда может идти.

Боб. Жду на улице.

Уходит. Линда действительно начинает собирать вещи.

Юра. Развяжи меня. Пожалуйста. (Горько и едко). Хотя бы в благодарность за то, что с моей помощью определилась со своим путём.

Линда (секунду думает, потом присаживается перед ним). Да мне, собственно, нетрудно. Ты же больше не будешь барагозить, да?

Юра (бессильно). Картонная… Картонные глаза. А была же! Что я сделал с тобой.

Линда. Ещё чего! Расфантазировался. Ты меня и пальцем не трогал.

Юра (вероятно, плачет). Выжженная земля. Выжег твою землю… Ядерный взрыв, уничтоживший всё живое. Голое поле. Теперь голое — хоть катай в бетон…

Вдалеке звучит гул сирены скорой помощи или полиции.

Линда (безоценочно). О, сирены завыли.

Юра (смотрит ей в глаза, просит прощения). Я хотел сделать из тебя высшее существо, а сделал человека с пустошью вместо сердца. Сколько таких вокруг, с каждым годом всё больше. И ты как все. Кубарем вниз по лестнице эволюции. Как все. Как все они, эти.

Линда. Господи, да не причитай ты; не гони… Реально придурок. А, чёрт, всё из-за тебя: сломала ноготь.

Пауза. Она со скорбью рассматривает испорченный маникюр. Потом смотрит на Юру, но он уже отвернулся. Линда берет сумку, в которую сложила несколько вещей и уходит, не оглянувшись. После паузы Юра в своей забрызганной настоящей кровью белой рубашке с волочащимися по полу рукавами, подходит к столу и находит среди фотографий тот портрет. Смотрит на него, целует, оставляя красный след, прячет за воротом. Переворачивает бокс, поддевает ножиком двойное дно, высыпает какой-то порошок и, выплюнув окровавленный зуб, порошок глотает. Пауза. Взгляд Юры падает на свечку — он усмехается, оборачивается на звук сирены, льёт в руку жидкий парафин, мнёт, затыкает им уши. К гулу сирен примешивается Сирен пение. И звучит уже очень громко.

2011 г.

volodin-fest.ru

Лестница Ламарка - Татьяна Алферова

Все права на текст принадлежат автору: Татьяна Алферова.Это короткий фрагмент для ознакомления с книгой.

Татьяна АлфероваЛестница Ламарка

Если все живое лишь помаркаЗа короткий выморочный день,На подвижной лестнице ЛамаркаЯ займу последнюю ступень.О. Мандельштам «Ламарк»

Творческие люди

Рассказы о творческих людях, их женах, любовницах и друзьях

Грегор

Грегор – нивх. Нет-нет, не подумайте, что по происхождению. Грегор нивх по духу.Собственно, нивхом он стал не сразу, а лишь когда приехал в Ленинград и устроился на фабрику, отстегивающую работникам вместе с зарплатой лимитную прописку в общежитии. Или позже, когда записался в самодеятельный театр и увлекся оккультизмом, догоняя увлеченную уже труппу. Гадание на картах Таро, купание нагишом в лесном озере, общие медитации перед репетициями – поневоле самый распоследний тюфяк станет нивхом, а тут – Грегор. Он же умеет есть ростки папоротника, он ухитряется в гостях покусать хозяйскую собаку. Он может такое! А еще – прямо за обеденным столом снять носки при скоплении народа. И то, что истинное значение тех самых карт Таро он не знает, ровным счетом ничего не доказывает, гадать-то все равно умеет.Черт его знает, почему у людей так получается, что, когда женишься, пусть даже на коллеге по театру пантомимы, все равно в итоге рождается ребенок. А у ребенка появляется бабушка, появляется как-то сразу и навязчиво. Хуже того, ребенку не позволяют ходить босиком, кутают в дурацкие шерстяные платки, в то время когда надо все силы бросить на закаливание и поедание проросшей пшеницы. Об общей косности и страхе перед уринотерапией лучше вообще умолчать, и так грех один. Нет, с первой женой у людей не складывается, даже если ты приехал из Хабаровска и по-настоящему моешь полы, а не два раза в год: на Пасху и Покров. Короче, первую жену следует сразу же зачеркивать как незначащий факт биографии.Вторые жены, обычно, оказываются тоньше. Они занимаются не только пантомимой, но и актерским мастерством не брезгуют. С ними можно поговорить об энергии ци, а колокольчику, подаренному на Восьмое марта, они радуются, как дети. Дети, конечно, опять появляются, иногда даже несколько. Но это же нормальные дети. Их нормально воспитывают ходить по полу босиком и принимать позу льва. С бабушками тяжелее. У бабушек случаются, вместо родных дедушек, вторые, в свою очередь, мужья, которые иногда больно дерутся. Тогда жены хватают чайники и разливают бойцов горячей водой, вот тут-то и достается бабушкам – ну не с женой же разбираться, ей-богу. А потом вроде бы все нормально, но жена в самый неподходящий момент примется рыдать рыбкой-белугой и заявит: «А зачем ты мою маму сковородкой ударил?» И припомнит привод в милицию, помрежа Свету и еще много всякого разного, но неинтересного. В смысле обсуждения с женой неинтересного, а как факты биографии – очень даже.В крайних случаях можно просить политического убежища у боевых подруг, но это чревато мужьями, вернувшимися из командировки, а если мужей нет в принципе, то и куда как душными разговорчиками: «Ты на мне никогда не женишься, ты ко мне потребительски относишься». Беда с подругами!Но однажды наступает день, когда, с утра покидав лопатой снег, вместо жены, временно работающей дворником, днем другой лопатой помесив бетон на заводе, на тоже временной, но уже своей работе, вечером разнеся тиражик рекламной газетки для приработка, встречаешься наконец с боевой подругой. Слушаешь ее такие высокие-высокие рассуждения о собственном избранничестве, о каналах с космосом, а нос у нее все равно пористый, и волосы жидковаты, и вдруг забирается в голову некая мыслишка, что ведь все равно надо идти домой, а дома Васька и Манька по лавкам, и жена будет ругаться, а про бабушку и говорить нечего, любой урле понятно, что скажет бабушка, вдруг… Вдруг понимаешь, как здорово, как замечательно, что есть эти сопливые, в пятнах зеленки Васька и Манька, что, в общем-то, никого, кроме второй жены, и нет из близких и родных, да не так уж она и растолстела, если присмотреться. А вечер на диво тихий, хоть и морозный, и понятно же, понятно, что вот оно – сатори!

Митрич

– Виктор Александрович, – сказала Алевтина приятелю своего мужа, подымаясь из-за стола, – я хочу, чтобы хоть раз в жизни вы испытали от меня малую толику тех неприятностей, что я претерпела по вашей милости, – и вылила полстакана водки за шиворот гостя.Виктор склонился, поцеловал недрогнувшую ручку хозяйки, после чего гости дружно ретировались на тридцатиградусный мороз, благо до метро «Лесная» идти недалеко.Так проходили «приемы» у Митрича. Кто думал, что Митрич не бьет жену, тот не ошибался. С топориком по квартире за Алевтиной бегал, это да, гранату грозился подложить – тоже, но это еще когда они нормально жили. Потом Аля устроилась работать проводником на Октябрьскую железную дорогу, что дало Митричу полное право в минуты душевной невзгоды и особенно на период конфликта смотреть стеклянными глазами мимо жены и орать: «Проводница, чаю!Глаза у Митрича стеклянные не всегда, и щетина у него не всегда. Он похож на сову, только раз в сто восемьдесят пять крупнее. Начиналось-то как у всех: самодеятельные выставки живописи, копии с репродукций Дали (редких по тем временам), дешевый кубинский ром и неочищенная конопля. Социальная адаптация цвела пышным цветом, выражаясь в работе (в конструкторском бюро), халтурах, картинках маслом, маленьком аквариуме. О халтурах следует сказать особо: Митрич за умеренную плату брался делать любой курсовой проект и даже диплом, то есть практически по любой технической специальности.Но – Проводница, чаю! – двое детенышей подрастали вместе с набирающей силу перестройкой и прочими нестихийными бедствиями. Митрич, уволенный из КБ за прогулы, намастрячился торговать аквариумными рыбками. Вместо одного маленького завел несколько больших аквариумов, мотался в Москву за редкой в Питере цихлазомой, растил, кормил, завел место на Кондратьевском рынке. Иногда во время очередного запоя ему случалось „положить рыбу“, и новый выводок дружно плавал кверху лимонным брюхом. Обычно после подобного эксцесса Митрич завязывал, бывало, что и на год, тщательно высчитывая по календарику количество дней до развязки: ритуал. Между рыбой ему случалось лить свечи, сторожить, приторговывать мелким товаром и прочее, прочее.Митрич грузнел, казалось, становился еще выше, темнел и сам себе вязал жилетки. На большом празднике, Дне радио у Михалыча, засыпал на кухонном полу перед плитой, и не слишком кроткая жена Михалыча спотыкалась об него, ставя чайник. Не менял музыкальных и литературных пристрастий десятилетней давности, безуспешно соблазнял жен друзей и успешно – соседок, почти утратил рвотный рефлекс, и много еще всего с ним случилось, но так, по мелочи, не судьбоносно. Жена Алевтина покрасила волосы в радикально черный цвет, жизнь утратила строгие очертания, и сорок лет уже остались за могучей растолстевшей Митричевой спиной.Но! Стоит человеку расслабиться и начать принимать действительность такой, какая есть, не протестуя против мироздания, найдя определенную гармонию в разрушении и прозябании, тут-то его и берут тепленьким. Алевтина. Переставь буквы, добавь „н“ – неизвестное, и вот уж Валентина, любовь большая и горячая, как Митрич после пробега по лестнице на пятый этаж.Вернулось все, даже желание бриться. Митрич мотался к Валентине в Сестрорецк на последней электричке, чтобы ее взрослый сын ничего не заподозрил, счастливо проводил бессонную ночь и уезжал на рассвете. Надо и малька покормить, и на рынок успеть, рыба терпеть не будет. От подобного образа жизни Митрич похудел на десять лет. Глаза его приобрели иной, далеко не стеклянный блеск. Соседок соблазнять более не требовалось – приходили сами, но впустую. Даже с выпивкой завязывать пока не было необходимости, ибо последняя работала на увеличение в крови Митрича радости, а не лигрыла (литроградуса на рыло, по общей терминологии). Дети выросли почти окончательно, вот-вот можно было что-то решать, что-то менять в жизни.Неужели, правда, любовь – двухлетнее растение? Потому что даже раньше, чем истекли два года, ни о какой Валентине уже не было и речи. Вода в Сестрорецке совершенно не подходила для разведения цихлазом.

Михалыч

Если у вас есть муж, имеющий привычку отмечать День радио у Михалыча, не стоит нервничать, когда он не придет ночевать. А позвонив Михалычу за полночь и услышав, что муж давным-давно уехал, оставить в покое валокардин, телефоны милиции, больниц, моргов и две пачки облегченных сигарет, лениво выпить горячего молока с медом и спокойно лечь спать. Муж наверняка остался у Михалыча. Потому что в противном случае хозяин подтвердил бы его присутствие, отказываясь передать трубку. Не любит Михалыч проверок, хоть ты тресни. А людей следует принимать такими, какие есть. Это Михалыч охотно подтвердит. Крупицы народной мудрости, пословицы, цитаты из кинофильмов советского времени, "гарики" Губермана оккупируют половину его речевой деятельности, вторая половина отведена радиолюбительским (как говорит сам носитель – "радиогубительским") терминам.Узнать Михалыча легко: как правило, он водится на территории рынка, где продают тиристоры, транзисторы и всякие динамики; штаны на нем, независимо от материала и фасона, округлой формы с вытянутыми коленками, он плотный, невысокий, с богатыми усами. Но самое главное, он всегда и везде выглядит как абсолютно счастливый человек. Вот по этому-то качеству его и можно отличить от прочих. За это его и любят все, кроме непосредственных начальников на работе, и спускают то, за что другого лупили бы с утра до вечера. Ведь Михалыч как устроен в общении? Придя в дом повешенного, он не только заговорит о веревке, но и принесет с собой образцы, и расскажет соответствующие случаи. Но вдова, оскорбившись поначалу, через полчаса начнет есть из его рук и позволять гладить себя по коленке, хотя никаких комплиментов, кроме одного, не услышит. Единственный комплимент, употребляемый соблазнителем всегда и часто: "Люблю я выпукло-вогнутых гражданок". И он, конечно, соблазнит вдову, хотя бы и против ее воли – ведь женщины любят, когда против воли. Впрочем, когда Михалыч впадает в любовную ярость, он может и не посмотреть на пол объекта, это – частности. А он видит мир в целом. Как любой абсолютно счастливый человек, хотя других счастливых как-то не попадалось. Разве Леонардо? Из такого видения проистекает призвание Михалыча – изобретатель. Им запатентовано внушительное количество изобретений в области радиодела и телефонии, но самые удачные находки осели по квартирам знакомых в доморощенном исполнении. Позже они появлялись массовыми тиражами и в промышленных масштабах, но Михалыч был уже ни при чем. Он утверждает, что на Западе стал бы миллионером со своими изобретениями, коих у него появляется не меньше десятка в неделю. Вряд ли. При всей своей гипертрофированной рачительности вместо поиска менеджера или какого спонсора Михалыч продолжал бы выпиливать лобзиком деталь синхрофазотрона, будь то в Гарварде, Урюпинске или Токио.Он приехал в Питер, отслужив положенное на подводной лодке, устроился электромонтером на радиоузле завода, выпускавшего галоши, и поселился в коммуналке. Коврик для ног лежал перед дверью внутри комнаты, чтобы не носить грязь в общественный коридор, на восемь метров жилья иногда приходилось более десятка гостей. При этом отношения с соседями были прекрасными, можно сказать, родственными. Подруг у Михалыча наблюдалось изрядное количество, но предпочтение отдавалось корпулентным "выпукло-вогнутым" гражданкам независимо от статуса. Щи ему варили одинаково старательно и кладовщицы, и начальницы профсоюза. Он о них по-своему заботился. В те годы, когда сахарный песок продавался по талонам, мог позаимствовать сахар у коллеги, матери-одиночки с двумя детьми, и отдать подруге. Объяснял просто: подруга – барышня одинокая, даже детей нет, кто еще о ней позаботится?Когда Михалыч женился, самым серьезным изменением стал переезд коврика по другую сторону двери. Неизвестно, какой характер у жены Люси был прежде, но рядом с Михалычем она проявила себя сущим ангелом, суровым, как то ангелу и положено. Гости продолжали кучковаться в крохотной комнатушке и так же оставались ночевать, но теперь уж не вповалку, а ровными рядами и кучками. Посуда мылась регулярно, бодро булькали щи, и сахарного песка оказывалось вдоволь. Лишь Михалычевы штаны оставались вытянутыми на коленях, как и прежде. Штаны как часть хозяина трансформации не поддавались. Михалыч не звал жену по имени, но гражданка, или Родная – именно так, с большой буквы, обращение было перенято друзьями и соседями и звучало гораздо привычнее, чем Люся или Люда. "Пошли ко мне в гости, – уговаривал Михалыч случайно встреченного знакомого, – сегодня Родная пироги напекла".Атрибут абсолютного счастья Михалыч перенес на свой брак и, соответственно, на жену. Никто и никогда не слышал, чтобы тот или другая жаловались на жизнь, ныли, переживали, хотя бы сетовали. А жили в точно такое же время, что и прочие, так же болели, сидели без работы и денег. И если Михалыч хватался за сердце, то потому, что ночь напролет просидел над очередным изобретением или новой пластинкой и выкурил пачку сигарет. К переживаниям не относится и борьба Михалыча за справедливость. Он обожал с пафосом выступить на собрании рабочего коллектива и открыть общественные глаза на злоупотребления начальства. Далее события развивались по принятой во всем мире практике: начальство злоупотреблять продолжало с еще большими основаниями, а Михалыч искал новую работу. Находил быстро. Ведь пока не столкнешься с его атмосферой счастья, вечного праздника и приключения, так и будешь думать, что перед тобой человек взрослый, умудренный годами и опытом.Судьба, как любая гражданка, нервничает, когда ею пренебрегают. Утомившись испытывать Михалыча, лишать его работы, ломать руки, толкать под машины, устраивать перебои в сердце, она осыпала неподдающегося подарками, то есть одним подарком, но крупным. В год развала и тотальной приватизации судьба преподнесла ему на последнем блюдечке заводского сервиза шикарную государственную квартиру в две большие комнаты. Но Михалыч не дрогнул. Большую комнату немедленно завалил транзисторами и тиристорами, завесил окна черными бумажными шторами, чтоб солнце не мешало работать, стремительно перезнакомился с соседями по площадке, завел к себе на кухню и устроил подобие приснопамятной коммуналки. В маленькой комнате Родная разместила все остальное, подселив еще племянницу с дочкой. Так у Михалыча, обожавшего детей, но не имевшего своих, появилась готовенькая внучка. Они прекрасно ладят, ведь девочка еще маленькая, и, как обычно, счастливы.

Коля-Балбес

Коля-Балбес был красивый. Ну, во-первых, он рыжий. Во-вторых – этого "во-первых" достаточно. И жена у него была довольно красивая, насколько может быть красивой блондинка. И дети, похоже, были. Еще в той жизни, в молодости то есть. В той жизни выпивали практически все, кроме детей. Дети если и пили, то исключительно по недосмотру молодых взрослых. Но взрослые взяли и перестали быть молодыми, и та жизнь кончилась. Совсем. Жена ушла, про детей – так и непонятно, были они, или нет.Следующая жизнь – солидная, в ней покупают машины и квартиры, женятся по второму-третьему разу, готовят детей к поступлению в институт-университет, большинство, правда, готовит не детей, а деньги на поступление, но меньшинство тоже имеет право на солидную жизнь. В этой жизни большинство не пьет, а если пьет, то тоже солидно или в рамках, по крайней мере, на службе. Вот даже Михалыч в этой жизни пьет гораздо меньше, он как-то больше по закускам или по дамам. А упрямое меньшинство, ну то, которое имеет право, продолжает тянуть старые привычки, как Митрич. Балбес примкнул к меньшинству, пил, в общем-то, солидно, но солидность относилась именно к объему потребляемого. А что ему – жена ушла еще в той жизни. Квартира у него уже была, машину покупать и не собирался. А деньги тратить надо, в этой жизни денег у всех больше, чем в той. Работает Коля не абы как, на постоянной работе работает, что в солидной жизни для пьющего человека непросто.Наконец случается у Балбеса юбилей. Первый. Солидный. Пятьдесят лет. В ресторан Коля не хочет принципиально, что он в ресторанах не видел? Все видел. Ведь в той жизни, еще в советские времена, служил на Лермонтовском проспекте в гостинице "Советская" как раз в ресторане – халдеем. Так это тогда называлось.Готовится к юбилею, друзей зовет: Митрича с Михалычем. Митрич к этому времени со своей женой очередной раз сошелся, похоже, насовсем, Михалыч так и не развелся, ну женился-то поздно. Но идут на празднование без жен, друзья – они тем и хороши, что без предупреждения знают, куда с женами идти, куда без. К тому же с женами они не ходят никуда.У Коли на столе раздолье: водка, виски, еще водка, несколько бутылок. И скумбрия холодного копчения – одна. Без хлеба. Выпили по первой за юбиляра, Балбес прилег на диван отдохнуть, а проснуться никак не получается. Потому что это только гости по первой, а Коля очень даже по очередной. Выпили по второй без Балбеса, то есть без Балбесова участия, сам-то он вот, рядом на диване, похрапывает, по третьей, и так до конца бутылки. Закусить хочется, скумбрия давно кончилась, вечер начинается совсем поздний. Хлеба все нет. Митрич говорит: "Так, – это он часто так говорит. – Поеду я домой, пока метро возит, у Алевтины суп сегодня. Жрать что-то сегодня очень хочется".Чтобы Митрич от стола, полного бутылок, ушел – это редкость. Но, как оказалось, случается. Такой у него пафос был в этот вечер, почти поздний, – оставить праздничный стол и вернуться домой супу поесть. Мало ли у людей какие фантазии. А Балбес все спит на диване, не рыжий уже, седой наполовину. Михалыч с Митричем согласился, что есть хочется, – с легким сердцем согласился, тем более Михалыч всегда насчет закусок не дурак. Но друга оставлять в день юбилея нехорошо.Объективно говоря, они оба – романтики, что Митрич, что Михалыч, потому удивительно, что Митрич к юбилею друга отнесся без трепета: выпил бутылку и ушел суп есть. Не то Михалыч. Согласиться-то он с Митричем согласился, встал, оделся, на улицу вышел. Но не домой отправился, где у жены, по семейному прозвищу "Родная", не только суп, а и второе, и пироги, салаты и винегреты, и даже компот бывает – не только по праздникам. Еще надо учесть, что пироги и пиццы Родная сама стряпает, а не покупает в "Пятерочке" замороженные полуфабрикаты, и пиццы у нее до того духовитые получаются, что на лестничной площадке у лифта слышно: Люся ужин готовит, с ветчиной и грибами сегодня. Или с сыром, яйцом и оливками. Много на свете разных начинок, Люся знает все. Так вот, отправился Михалыч прямиком в магазин, где купил кусок мяса, пару луковиц и хлеб. Вернулся. Балбес спит на диване. Встал Михалыч к плите, пожарил мясо с луком, хлеб нарезал. Балбес на запах проснулся немного. Поели, еще выпили, Балбес уснул. Началась ночь. Рано утром Михалыч уехал, хозяина будить не стал. Разве можно человека после юбилея будить!К вечеру Балбес позвонил Митричу с некоторой обидой. А у Митрича очередной пафос: правду с плеча рубить, хотя бы и по телефону. Так он и заявил, что сильно жрать хотелось, а скумбрии на всех не хватило.– Митрич! – с упреком сказал Балбес. – Я же волновался! Я две недели готовился! Я с утра на стакане был!Митрич поборол стыд и повторил, что всякую выпивку рекомендуется перемежать закуской.– А я про что? – возмутился Балбес. – Не могли холодильник открыть, да? У меня же на полк жратвы приготовлено. Сейчас вот с горя все на помойку снес, вместе с рыбой.Рыбу Балбес замечательно готовит, и не только рыбу.

Потапкин

Стихи-то Алеша порой писал хорошие, замечательные стихи. И если взялся бы их перечитывать да доводить до ума, не сложилось бы из него творческого человека, закончил бы очередным заурядным членом Союза писателей, каких и без того уж полтысячи в городе. Но Алеша Потапкин предпочитал работать над собой, неутомимо расчищая место под солнцем то в котельной, то на продаже элитных семян, то в ботаническом саду где-то в Крыму. В котельной собирались поэты, печатающиеся в многотиражке под названием "Текстиль", обсуждали будущие выступления, запивая портвейном Алешину картошку в мундире. Ругали Алешу и под настроение учили его писать правильно. В иные вечера разных "правильно" набиралось до четырех, больше никогда. После четырех начиналась конфронтация между самими гуру, об Алеше забывали. Шопенгауэр сменялся Кастанедой, Хайдеггер выживал Сведенборга, дзен обрастал языческими славянскими обрядами, Ницше оказывался особенно близок, что и говорить, легче всего до конца прочесть именно "Заратустру". Если придет такая фантазия. Дзен-буддизм еще не полностью исчерпал себя, когда котельная дала дуба всеми своими манометрами. Сперва закрыли бассейн, потом потекли трубы и перестали давать зарплату. Потапкин от зарплаты не зависел, он страдал, переживая трагедию любви. Объект был невысок, полноват, черняв и занимался росписью по керамическим тарелочкам. Алеша таскал сумки с тарелочками туда-сюда, рассуждал о низком проценте продаж, о закате искусства и живописи вообще, страдания были сладостны и продуктивны, но на одной из остановок между туда и сюда нарисовался бывший муж объекта и активно включился в движение. Места для Потапкина не стало. Он уволился из котельной и зарекся иметь дело с художниками.Поэты, те тоньше и ближе. Новый объект, томный и изящный, как положено поэту, жил в двух часах от города, если на электричке. Вместе с метро и трамваем получалось все три. Алеша продавал семена в электричках по дороге обратно. По дороге туда, дороге любви, он сочинял стихи. Однажды он опоздал на последнюю электричку и ночевал на вокзале. Было восемнадцать градусов мороза, карандаш выпадал из пальцев, потому что перчатки Алеша забыл на подоконнике в парадной объекта. Вернуться за перчатками он не мог, там бродил постоянно действующий муж. Собственно, объект любви никогда не делал из мужа секрета, муж как муж, и Потапкина не скрывал по той простой причине, что скрывать было нечего. Алеша так и не переступил порога заветной квартиры, его любовь протекала на свежем воздухе. Но зимой романы протекают трудно, семена продаются плохо. Алеша сильно простудился и загремел в больницу. А когда вышел, место на свежем воздухе оказалось занято, хотя, кажется, улицы в городке не такие узкие. До весны он перемогся и повез свою хандру в Крым, сторожить сад, относящийся к Никитскому ботаническому. Кроме хандры он вез собаку, сторожей без собак не брали. Пса Алеша получил в приюте для бездомных животных за гроши, ухитрился оформить на того справку для самолета, все шло замечательно, но в полете у песика приключился понос от обилия впечатлений. В тот период Алеша увлекся прикладной магией, толкованием снов, совпадений и прочего, потому сразу сообразил, что дерьмо – к деньгам. За сезон в Никитском саду он на самом деле хорошо заработал, но вместо денег выдали продукцией, а именно, сколько-то яблок, немного персиков – испортятся ведь, а в основном миндалем. Потапкин проявил чудеса деловитости, договорился с машиной и сумел переправить в Питер все мешки. Миндаль был нечищеный, в зеленых кожурках, под которыми скрывался продолговатый и твердый орех. Кожурки гнили, заражая оболочку; чистить, раскладывать по ящикам, сушить миндаль оказалось трудней, чем найти машину из Крыма в Питер. Спину ломило от непрерывного сидения над ящиком, кожа на руках потемнела и потрескалась. Чищенные орехи Алеша сбывал на рынке бабкам, те брали плохо, больше всего взяли в каком-то кафе, целых десять килограммов. На ближайшие годы орехов хватало.Одна любовь сменяла другую, страдания не кончались. Не все объекты были замужем, более того, не все догадывались о Потапкиной страсти, но общая черта неизменно и жирно обводила все романы Алеши – приверженность объекта Эвтерпе или Эрато. Алеша любил только поэтов. Слово "поэтесса" объекты не признавали, они числили себя поэтами, пусть непризнанными. Пока. Так бы все и шло, к общему удовольствию, только самые ленивые и нетрезвые из друзей не упражнялись в остроумии за потапкинский счет, только самые отчаянные из филантропов не учили его жизни, но… Алеша женился. И как-то так получилось, что жена не сочиняла стихов, а совсем наоборот, сочиняла музыку. Причем профессионально, более того, ей же еще за это и платили, чем не могут похвастаться 999 поэтов из тысячи, пусть и признанных. И еще получилось, что Алеша бросил семена, котельные, ботанические сады и устроился на постоянную работу, как последний филистер. Стихи он пишет по-прежнему, наверное, не хуже, чем раньше, никто не знает. Больше Потапкин стихов не показывает.

Витальич

Чем сложнее блюдо, готовящееся к ужину, тем более дальние знакомые звонят. Когда жаришь простецкую яичницу, позвонит самая близкая подруга, на худой конец, средне близкая, словом, те, кому можно без обид сказать – извини, мне некогда, тут уже почти все подгорело. Но если на плите булькает нечто сложное и изысканное – добра не жди. На именины планировалась баранина, тушенная с черносливом, поэтому позвонил Витальич. Позвонил, как будто не было никаких десяти лет бойкотирования, залитых злостью и страхом, и заявил, что ему необходимо срочно повидаться.Именины Гуля не отмечает, как и многие другие праздники, но если в доме постоянно гости, почему этот день должен отличаться от прочих? Поэтому были Ирка с Витей, а Алеша был потому, что он был всегда. Баранина чинно пыхтела в латке на кухне, гости сосредоточенно ели салат. Все было чинно, по-буржуазному.Хозяйка слегка удивилась звонку Витальича и, прислушиваясь к запахам из кухни, ответствовала, что не видит необходимости встречаться, а сегодня тем более, потому как – гости. На что Витальич отвечал кратко:– Ладно, я выезжаю.Гостей в общих чертах просветили, что сейчас приедет один такой, ну, в общем, художник, возможно, и все накинулись на пока еще уставленный закусками стол. Мало ли, что там потом случится, главное – не отвлекаться. Не отвлекаться не получилось: позвонили Митрич с Севиком, давние и бывшие друзья Витальича. С какой стати было не пригласить? Тем более что их градус успешно конкурировал с градусом собравшейся компании.Витальич приехал раньше бывших друзей, хоть сильно проигрывал в трезвости, вернее, выигрывал в градусе. Сцена выходила несколько неловкая, потому все старались вести себя естественно: Алеша Потапкин ронял на ковер нож с колбасой, Ирка разглядывала собственные коленки, а Витя – стену с тремя картинами, написанными маслом.– Дерьмо это, – сказал Витальич для начала, проследив Витин взгляд на живопись. Пришлось представить их друг другу – чтоб сподручней вести беседу о форме и содержании. По окончании процедуры знакомства Витя перевел взгляд на тарелку перед собой. В отличие от рюмки она невинно поблескивала пустотой. Выпили. Витальич продолжил: – Вот я и говорю, дерьмо! – посчитав перемещение Витиного взгляда за вопрос, пояснил: – Картины эти – дерьмо. Или я непонятно выражаюсь?Хотя гости, как люди интеллигентные, обязаны в общих чертах представлять себе, что такое художник, Гуля сочла нужным вывести Витальича на лестничную площадку. Там за сигаретой и молчаливым мусорным бачком Витальичу сообщили неприятную новость, что его сюда никто не звал, с отвратительной подробностью: ежели ему чего не нравится, то никто здесь и не держит. Витальич понял все и немедленно, что доказал, когда на площадке появился Витя с игривым вопросом, не помешал ли. Витальич отвечал по обыкновению лаконично:– Помешал.Хозяйка вернулась к столу, потому что вечер принялся сам себя развивать и гости нормально развлекались.Наконец-то объявились Митрич с Севчиком и "обсели" Гулю с обеих сторон. После очередных перемещений вокруг стола левый бок Ирки оказался совершенно оголен в стратегическом смысле. К этому боку и направился Витальич, утомленный созерцанием плохих картин. На сей раз он сосредоточился на Иркиных коленях, и его легко можно было понять, ибо по части коленок в данной компании Ирка, безусловно, лидировала. А так как художники не всегда доверяют зрительному ряду, попытался перенести собственное восприятие в область осязания. Общая беседа смахивала на заключительное действие корейской оперы. Хозяйка предлагала народу освежиться посредством принятия водки, Митрич восклицал, обращаясь к Витальичу: "Сколько лет" и т. д., Алеша разговаривал в автономном режиме, Севчик смеялся, натужно покраснев, а Витальич уговаривал Ирку плюнуть на все и поехать – тут, кажется, даже прозвучало слово "нумера". Витя, прикрывая правый Иркин бок от беспокойного и крупного, но безобидного Митрича, делал вид, что слушает Алешу, что само по себе было бы уже странно. Попавшая в ловушку Ирка все беспокойней ерзала, защищая колени, и Митрич повел себя как джентльмен, взяв быка сразу за рога:– Витальич, кончай это дерьмо. Сколько лет не виделись…Витальич радостно перебил: "И не увидимся", – после чего принялся педантично сплевывать на ковер и поливать окружающих Иркиным чаем. Он явно выбрал ее в союзники на этот вечер. Общий градус наконец-то дошел. Странно, что после чая, обычно водка представляется более перспективной. События развернулись, как нарождающаяся галактика. Как и в случае с галактикой, проследить, что за чем следует, оказалось невозможным. После бурного движения присутствующих силы распределились следующим образом: Витальич лежал в коридоре на полу и тонко повизгивал, Митрич, проявляя чудеса координации, загораживал дверь от Вити и Алеши, декларируя с пафосом:– Только через мой труп, он все же был моим другом!Гуля пробиралась мимо Митрича окольными путями, Ирка с ногами вскочила на диван, Севчик сохранял лицо с таким чувством, что невольно вызывал желание подсмотреть, а как же он какает. Наступил нечетко выраженный антракт после первого действия. Кульминация – по количеству движения – пришлась на второе. Началось оно (режиссура, право слово, оставляла желать лучшего) с возгласа "сука", вопреки нормам родовой принадлежности обращенного хозяйкой к Витальичу и сопровожденного пощечиной. Судя по глубокому чувству, вложенному в действие, как сливочная тянучка в невзрачный фантик, дело было не в Иркиных коленках. Да мало ли у всех нас подруг, пусть даже и с красивыми ногами. Ясно, что об ЭТОМ хозяйка мечтала долгими зимними вечерами. ЭТО снилось ей по ночам. Не избиение Витальича, а пощечина как таковая, безадресная и в чистом виде. И вот – реализация, да еще при скоплении искренне заинтересованных зрителей. Хозяйка столь углубилась в собственные переживания, что не заметила, как Витальича вынесли. Ирка решила, что основная часть программы закончена, и совершила попытку собраться домой. Севчик принялся натужно смеяться, прервавшись на реплику: "Как ты неправа!"Меж тем действие выплеснулось на улицы, вынесенное "ан масс". Витальич не шел сам, сразу падал. При несении его втроем, на манер бревна, падал Митрич. Приноровились тащить по очереди, Витальич упирался. На шоссе Витя предпринял попытку остановить машину, припрятав падающих за троллейбусную остановку. И машина даже остановилась и чуть не приняла в свое нутро Витю с Потапкиным, но когда от остановки отделились транспортируемый с транспортирующим и, отделившись, продолжили свободное движение вперед и вниз, внутри машины проявился водитель, рявкнул: "Твою мать, охренели!" – и рванул прочь в офонарелые дали проспекта. Четыре долгих квартала они несли Витальича, падая в снег и теряя Митрича, но это не самое увлекательное и удивительное в их экспедиции. Ведь речь идет о старых, доперестроечных временах, и непонятно, где они нашли пиво в три часа ночи, когда не ходили и такси.Возвращение героев ознаменовалось бурными танцами, хотя один из ахейцев не вернулся, но не Митрич, как можно ожидать, а Потапкин Алеша. Потом они загрустили, сели за стол, долго и мрачно пили пиво и были совершенно… совершенно счастливы.

Жорж Занд

Как-то ведь ее звали. Никто не помнил как. Она была маленькая, полненькая и юмористка. Не в том смысле, что шутила, напротив, казалась неколебимо серьезной – она писала юмористические рассказики. По ночам. А почему ее меж собой прозвали Жорж Занд – неизвестно.Жорж Занд привел с собой Колесик, он вывез ее откуда-то с Севера и женился на ней или сперва женился, а потом вывез. Это было вообще-то не по правилам. На встречу с одноклассниками не принято приводить жен, мужей или кого бы то ни было радикально постороннего. Но Колесик правила нарушил. Он и сам был довольно творческой личностью. В десятом классе писал стихи, обильно насыщенные ненормативной лексикой, а еще хорошо рисовал зайцев шариковой ручкой. Но Жорж Занд оказалась настоящей писательницей, потому ее не стыдно было привести хоть куда. Один ее рассказик даже читали по радио, она сама говорила. Она сразу все про себя рассказала – про то, что женщин-юмористов почти и нет вовсе, о своем литературном объединении, где собираются такие же, как она, но мужчины, о том, как пишет по ночам и не любит акульи плавники в пальмовом масле. Громко так рассказывала, народ даже поесть не успел, только выпивал потихоньку.– А хочешь, – обратилась Жорж Занд к хозяйке квартиры, – я сейчас позвоню нашему руководителю, – тут она назвала фамилию, встречающуюся в газете в разделе афоризмов, – и он приедет? – Жорж Занд делала хозяйке подарок в знак будущей дружбы. – Если ему сказать, сколько здесь выпивки и закуски, он точно приедет, – пообещала Жорж Занд.– Зачем? – растерялась хозяйка, недалекая шатенка, осыпанная веснушками. Она нервничала из-за того, что общий разговор за столом буксовал, не продвигаясь к следующему тосту.– Как знаешь, – снисходительно согласилась Жорж Занд. Дружбы не получилось. В комнате становилось скучновато.– Кстати, зая, – обратился Колесик к супруге, – ты знаешь, что наша Маринка пишет стихи?– Это правда? – величественно удивилась зая. – Пойдем на кухню, или где здесь потише, ты мне немедленно все покажешь.– Но у меня с собой только то, что в записной книжке, там непонятно написано, – робко отвечала неробкая Марина, жалобно глядя на стол с бутылками-рюмочками. Хозяйка наконец взяла себя в руки, побуждая народ разливать и злоупотреблять.– Ничего, разберемся, – отечески похлопывая желтой ладошкой по спинке кресла поднималась на ноги юмористка.На кухне обе закурили, Марина нервно, Жорж Занд вальяжно и сосредоточенно. Странички записной книжки шуршали, пепел осыпался на кухонный стол. Боком в дверь протиснулась Нинка в погоне за сигаретой и новыми впечатлениями. Жорж Занд рассеянно подняла голову на скрип двери.– Девушка, принеси нам пепельницу, – ласково обратилась она к оторопевшей Нинке. – Да, и выпить чего-нибудь.После третьего бокала она возмущенно удивлялась и стыдила Марину.– И ты с этим сидишь? Дурочка, надо же срочно что-то делать! Надо же нести!– Стихи нести? – уточнила Марина. – Куда?– Ничего, – пообещала Жорж Занд, – я этим займусь. Конечно, для начала тебе придется переспать с одним-другим козлом, но для пользы дела – ничего.– Девки! – заорал Колесик. – Плясать пошли!– Отстань, – забрезговала Жорж Занд, но за Колесиком появилась хитрая физиономия Боба:– Что? Не пошли? Гуля там набрела на отличные медляки.Форты сдались. Жорж Занд поплясала с Бобом один танец. Жорж Занд плясала с Бобом другой танец. Третий. Гуля сменила медляки быстрым рок-н-роллом, но Жорж Занд все равно плясала с Бобом, крепко ухватившись за его шею.– Давай выпьем, да? – предлагал Боб.– Давай, – соглашалась юмористка, не выпуская жертву и не прекращая своего занятия. – Марина, дай нам по бокалу.– Давай сядем, – предлагал Боб и высматривал свободное место на диване, оккупированном одноклассницами, дабы их тесные, благоухающие французскими духами польского производства ряды обезопасили его.– Давай, – согласилась Жорж Занд и немедленно очень богемно уселась на пол, увлекая партнера. Диван захихикал и заколыхался.Боб пропадал от собственной вежливости. До предложения "Давай, ты пойдешь на хрен" ему не хватало слишком много лигрылов. Колесик душевно развлекался с Иркой и не собирался вмешиваться, а и кто его спрашивал.После очередного бокала Жорж Занд недрогнувшей рукой взялась за исследование.– Ты можешь мне объяснить, словами объяснить, – вопрошала она слегка подхудевшего Боба, – почему ты меня не хочешь?– Ы-х, – убедительно отвечал Боб.– Потому что я толстая? Или потому что у меня внешность такая?Боб удивился и поглядел на ее внешность. Было темно.– Или ты из-за Колесика? Ты разделяешь предрассудки? Вот, давай честно ответим друг другу на все вопросы.– У-ы-х, – сказал Боб и сделал вид, что уснул на полу. Здесь можно, хозяйка не выгонит на ночь глядя. А утром, даже если Жорж Занд с Колесиком не отвалят, утром он быстренько свинтит. Вплоть до Америки.Утром Колесик с женой повезли Боба смотреть зубробизонов. Через полгода Боб эмигрировал.

Ольга

Шел дождь, и Гуля поехала к школьной подруге. Потому что, если бы погода была получше, она, безусловно, занялась бы чем-нибудь полезным: отправилась в Горелово на дачу или на Торжковскую – искать по канцелярским магазинам декоративные кнопки. Но шел дождь, и Гуля отправилась к Ирке.Они редко виделись последнее время. Не то чтобы надоели друг другу или устали преодолевать на трех видах транспорта расстояние между своими домами от Парка Победы до Сосновой Поляны, просто у каждой появился новый круг, в котором разница между одной и двумя котлетами на обед незаметно, но решительно меняла прежние привязанности.Подруги обрадовались встрече еще в прихожей, сели пить кофе, но разговор не складывался. Значительные события, приключившиеся с каждой за два месяца разлуки, уместились в полтора предложения, а незначительные заняли бы целую неделю голого пересказа без комментариев. Но они сидели на кухне, а там, конечно, случился подоконник, уставленный цветами в горшках, простых обожженных и глазурованных. Цветы болели загадочной болезнью с коричневыми пятнышками, и подруги быстро мобилизовались на консилиум для выработки совместного диагноза. Время потекло исключительно приятно, диагноз успешно продвигался. И тут прозвенел дверной звонок, вернее, сыграл пять нот вальса из "Спящей красавицы".Появившаяся красавица оказалась активно бодрствующей. Новая Иркина подруга Ольга была стройной и невысокой, но заняла в кухне сразу очень много места. Кинув на цветы мимолетный взор, определила, что дело в клеще, а лечить, в смысле уничтожать, его надо изофеном или кельтаном. Гуля устыдилась, что при живой-то даче так и не узнала слова богаче, чем карбофос. А Ольга уже рассказывала параллельно о ремонте туфель и ремонте машины.– Эти автомеханики, – убеждала Ольга, – они же как дети. Им все приходится объяснять на пальцах. А какую набойку способны приклеить, если не объяснишь им о правах потребителя, девочки, вы даже не представляете!Разговор о материале для набоек вырос в одностороннее обсуждение материала для автомобильных чехлов. О допустимых сочетаниях цветовой гаммы Ольга знала все, а также о плотности, ворсистости и прочей фурнитуре. Двадцать четыре способа перетяжки дивана было изложено заодно, за восемь с четвертью минут. Ольга очаровательно блестела зубами и коленками и бурно оживлялась при самом чахлом наводящем вопросе. Переход, совершенный из кухни в комнату, пробудил в ней жажду к путешествиям. Она принялась уговаривать Ирку махнуть на машинах в Скандинавию. Оказывается, можно останавливаться в мотелях и экономить на этом массу денег. Ольга уверяла, что мотели, которые показывают в детективах, особенно старых, напрочь не соответствуют действительности. На самом-то деле в тамошних мотелях никакой грязи, никаких там раздавленных клопов. Гуля не к месту добавила, что клопы в Скандинавии, конечно же, совершенно целые. Ирка не к месту заметила, что хотела бы съездить в Париж, по путевке.– Париж, – ответила Ольга, – что такого нового в Париже? Вылитый Питер, только серый весь. Ты что, больших городов не видела? Вон у нас у самих Эрмитаж под боком. То ли дело отдохнуть на природе, побродить по лесу, искупаться в тихой скандинавской речушке… По специальности, между прочим, полезно.– А кто ты по специальности? – удивилась Гуля.– Дизайнер, – просто ответила Ольга. – Через месяц заканчиваю.– Что заканчиваешь? – уточнила Гуля, демонстрируя превышение допустимого предела занудства.– Дизайнерские трехмесячные курсы, – солидно объяснила Ольга и без паузы заговорила о неведомом Генке, в которого жена Надька кинула пепельницу из ладгальской керамики и пробила двойное окно. Ладгальская керамика – самая изысканная с точки зрения дизайна, все знают. А он замочил жену Надьку в прямом смысле – в ванне со шторами, мокнущими с утра, причем вода была уже совершенно холодная.Пока Ирка ходила на кухню варить очередную порцию кофе для подруг, на сцене появилась бедная Светка, у которой мужа только что выписали из клиники, где он страдал без алкоголизма. Бедной Светке пришлось варить яйца для него, а муж накричал, что они холодные – явная параллель с водой в ванной, – и ушел к любовнице, хлопнув дверью по собаке. Собака у них элитная, мастиф, но очень нервный и робкий. Зато окрас потрясающий. А до этого он, Светкин муж, выпивал по бутылке бренди постоянно и стрелял из газового пистолета прямо в Светку, с двух метров, но не попал. Вообще, чтобы попасть в кого-нибудь из газового пистолета, надо, оказывается, накрыться с противником одним одеялом и только после этого пробовать. Тогда есть какой-то шанс, что получится.Не выдержав взрыва информации, Гуля пошла на кухню оттенить кофе окурками из пепельницы, раз сигареты кончились. Ольга настигла ее вопросом: как можно курить окурки, а вдруг у предыдущего владельца были цыпки, ведь они не лечатся, так же как и СПИД.Гуля решила досидеть до последней порции кофе, под конец ожидался пирог с лимоном. Но вовремя сообразила, что история использования цитрусовых, а также их корок может затянуться, если не перейти в рассказ о методах подводной охоты с оптическим прицелом. Ночью ей снились паутинные клещи. Они ходили по необтянутому дивану и стреляли из газовых пистолетов по непородистой овчарке.– Ты помнишь Ольгу? – спросила Ирка через год. – У нее дела очень даже неплохо идут. Ухитрилась получить заказ на оформление интерьера двух квартир.Вот это талант!

Длинный

От прочих людей Длинный отличался ростом метр девяносто пять, истовой любовью к кино и неукротимым невезением.Работа по строительной специальности в крупнейшем проектном институте открыла ему двери кладовой профсоюза. Профсоюз содержал в своих рядах более тысячи рядовых членов, площадку для игры в большой теннис, актовый зал и материально-техническую кладовую, забитую замечательными малоиспользуемыми вещами. Длинный предъявил права на кинокамеру, софиты, монтажный столик и железные коробки для кинопленок. Невезение не иначе как находилось в краткосрочном отпуске после тяжелых трудов, а может, напротив, проявило дальновидность и занялось долгосрочным планированием. Права на кладовую Длинный получил и принялся тотчас реализовывать. Он снимал прибытие и отправление поездов, открытие и течение собраний: профсоюзных, комсомольских и разных, лыжные соревнования и слеты молодых специалистов. Лампы перегорали, пленка засвечивалась прямо в камере, штативы падали на выступающих ораторов, а сам Длинный получал дежурный втык от руководителя за постоянное отсутствие на рабочем месте. Дело шло.Сложилась съемочная группа, местами переходящая в актерскую труппу, снялись сами собой, вопреки невезению, несколько короткометражных фильмов. Впрочем, невезение выказывало деликатный характер и не наступало по-крупному, хотя старательно рвало пленку на просмотре при полном зале, набитом членами профсоюза. Рвались толстые провода в надежной изоляции, рвались из рук листы с раскадровкой, уносимые внезапным ветром на проезжую часть перед проектным институтом. Рвался карман куртки, оставляя в лабиринте коридоров ключ от материально-технической кладовой. В женском туалете рвало даму, которую Длинный подпаивал на праздничном институтском вечере, но не рассчитал дозу. Длинный стоял у дверей на часах, осознавая ответственность, после долго выгуливал даму по холодку, предвкушая заслуженную награду. Отрезвев, дама по-английски смывалась с другим, оставляя Длинного разбираться с вахтером. Впрочем, Длинному не везло даже с чужими дамами. Однажды он доверил приятелю ключ от кладовой на время танцев, дабы тот имел возможность высказать своей симпатии накопившиеся нежные слова без посторонних помех. Кладовая от визита не пострадала. Но мотыль, дивный юркий мотыль, которого Длинный, по совместительству страстный поклонник зимней рыбалки, тетешкал в кювете для реактивов, отбросил красные хвосты и копыта. Друг клялся, что не имеет отношения к гибели мелкого многочисленного животного, но вспомнив что-то, слегка смутился.– Понимаешь, э-э, моя дама захотела освежиться в этакой духоте, ну и мы, э-э, не знали, куда вылить воду…Руководитель неуместно наседал с рабочими чертежами, в то время как Длинный дремал за столом, накрывшись политической картой мира. Труппа потихоньку развалилась, институт редел и хирел, профсоюз держался до последнего, но кинокамера дала дуба. Длинный решил заняться профессионально своим любимым делом, пока не началась перестройка.Тактичное невезение взяло следующий отпуск, и Длинный устроился руководителем киностудии того самого технического вуза, в котором учился.Первое задание – съемку овощебазы со студентами, перебирающими капусту, – он успешно провалил. Пока снимал в павильоне капусту, лук и студентов, все шло замечательно. Прихватили на выходе, снимать на базе возбранялось, объект относился к разряду стратегических. Ох, не зря наивные террористы прежних времен именовали снаряды и взрывчатку помидорами и даже менее экзотическими овощами. Пленку отобрали и засветили бдительные охранники.Но сросшийся с невезением Длинный спокойно переносил удары и щипки судьбы и делал свое любимое дело. В активе уже перекатывался ролик о выпускниках института, уже открылась стараниями Длинного студия мультипликации, как вдруг Длинному повезло. Один из снятых им документальных фильмов допустили к участию в престижном конкурсе. Длинный сомневался до конца, он не доверял будильнику, подозревал троллейбусы, косо смотрел на телефонный аппарат, но все препоны и опасности остались позади, ему сообщили, когда и куда, будильник прозвонил, троллейбус не сломался, Длинный не опоздал и доставил пленку по назначению. Ленту зарегистрировали, Длинный расписался в ведомости, умильно улыбаясь задремавшему невезению.Оно проснулось, позже. Женский голос из телефонной трубки неумеренно искренно извиняясь, сообщил, что пленка с фильмом Длинного пропала. Вообще у них такого ни разу не случалось, и надо же так, чтобы именно с вами… Привезти копию Длинный не успевал. Копии у него попросту не было.Сейчас, по слухам, он делает мебель в каком-то кооперативе. Когда я купила книжную полку неизвестного производства, развалившуюся под весом девятой, водворяемой на новое место книги, я поверила, что слухи небезосновательны. Только Длинный с его доверчивостью мог скреплять ДСП при помощи клея, без шплинта.

Большая большая премия

Мне пришло письмо на мыло. На электронный адрес то есть. От Василия Мастыркина. Фамилия мне понравилась сразу. Что-то она мне напоминала и вообще казалась смутно знакомой. Опять же, ссылался Василий на общего не очень знакомого знакомого – весьма симпатичного прозаика Сашу, чьи рассказы я читала. Речь в письме, как и во многих письмах ко мне, хронической устроительнице литературных вечеров, шла о презентации. Презентации Большой камчатской критик-критической премии имени братьев Мастыркиных. Вручать премию собирались, как было заявлено в послании, "легендарному Игорю Эн".На всякий случай набрала в яндексе "Игорь Эн", убедилась – действительно есть такой, правда, критик "по кино". Тут я должна взять читателя за пуговицу, отвести в угол и честно признаться: кино для меня – полная лакуна. Нет, двух режиссеров, русско-советских, назову сразу же. Но, пожалуй, и все.Загадочное название премии, возможность расширить и укрепить собственные кинознания да еще ряд сопутствующих положительных ассоциаций…Конечно, согласилась на презентацию. Кто бы не согласился!Содержание премии – два килограмма балыка и три бутылки водки – не удивило. Ну, во-первых, это убедительно, а во-вторых, премия имени Андрея Белого – вообще только одна бутылка водки, ну еще яблоко. В-третьих:Два килограмма балыкаИ три бутылки водки —Первоклассная строкаДля метеосводки —ну или "для швеи-молодки". Вариантов много, рифма удобная.В следующем письме Василий выразил свое удовлетворение и намекнул, что ожидаются Тот Самый петербургский Критик и одна моя коллега. Намек порадовал: чего не сделаешь для коллеги, а Того Самого Критика, вопреки заветам литературной общественности, слушаю всегда с удовольствием. Решила делать презентацию не в официальном Доме писателя, а в теплом и лояльном к живым литераторам Центре современной литературы, пусть даже это означает мой внеплановый выход на службу.Несколько раздосадовало отсутствие отклика на разосланные приглашения на презентацию. Но классик предупреждал: публика – она, того… ей пошлость подавай. Тем паче Василий обещал, что придет камчатская диаспора – это словосочетание меня окончательно покорило.Василий явился вместе с Игорем, того я узнала по фотографиям в Сети. Василий оказался весь мягкий и беззащитный: круглые очки с толстыми стеклами, мягкие движения, даже бритая голова какая-то мягкая. На ногах он тоже довольно мягко держался и не производил впечатления сурового камчадала.Диаспора реализовалась как пара симпатичных дам, усевшихся рядом с Василием. Игорь сидел поодаль, он гораздо раньше меня сориентировался. У меня же первые подозрения явились, когда Василий, предваряя литературный вечер, выставил на стол водку. Две бутылки. И немедленно разлил, угощая прибывших.Кто его знает, отчего, имея нешуточный опыт общения с пьяными, не могу определить сразу: эта мягкость, эти свободные речи и жесты объясняются просто. Ну да, предварительно и обильно выпитым объясняются.Вести вечер Василий особо не стремился. Может, и стремился, конечно, но незаметно для меня. Он обсуждал с очаровательной диаспорой камчатского омуля. Ладно, не привыкать. Работа такая. Задаю вопросы. Живет Василий, как выяснилось, аж за Петропавловском-Камчатским, в поселке. Интернета у него в поселке… Ну, не всегда интернет. Чтобы почитать статьи Игоря, специально ездит в город, где-то там, у всяких знакомых, останавливается, скачивает статьи, везет домой в поселок – читать. Придумывает премию братьев Мастыркиных (эх, про брата не успела спросить), покупает, а возможно, сам заготавливает балык. Ну водку точно покупает. И тащит все это – два килограмма балыка и три бутылки водки – сюда, в Петербург. Зачем? Какая сила влечет его? Куда несется? Не дает ответа…Заготавливает для презентации представительскую речь в блокноте, но блокнот забывает. Напивается перед "мероприятием". Зависает в сортире. Мягкие руки хлопают по столу, толстые стекла очков беззащитно сверкают – ух ты, какая у вас люстра! В школе читал Маркса или Ленина, не помню, кого именно, тот и другой у нас в поселке были в библиотеке, там встретил выражение "критика критики", о-очень понравилось. Оттуда и премию придумал. А на русском языке уже вовсе нет смысла писать, все, что надо, написано Толстым и Достоевским. нам новый язык создавать пора, новый русский, у нас же сейчас такой приток тюрков и других. книги пишутся только для того, чтобы на них критику писать, ведь критика – это коротко. Только критику читать и будут. Смысл в том, чтобы все стали критиками – процесс это.Оглушительного обаяния человек, и про новояз дельная мысль, по-хорошему безумная. Только одна беда: на ногах мягко стоит.Подошли новые силы камчатской диаспоры, не просто так, а с бутылкой виски. Игорь Эн сориентировался окончательно и удалился вместе с двумя своими гостями. Новая сила выглядела значительно и весомо, создавая устойчивое впечатление мужчины, одетого в красную рубашку, хотя, возможно, это не соответствовало правде жизни. Но кому нужна правда, не отражающая истину! Разили вискарь.Надо сказать, я не всегда пью на службе, тем более на сей раз не предложили, но поддерживать разговор требуется в любой ситуации: литературные вечера, это вам не дансинг на "Красном треугольнике". Когда же в беседе наступил естественный перерыв, сопровождаемый глотательным процессом, вышла предупредить немного ошарашенных администраторов, чтобы в магазин "за следующей" не пущали. Воротившись, обнаружила на столе непочатые свежие следующие. Дух опоры на собственные силы, понятно. Все свое с собой. И хотя градус крепчать не мог, объем как понятие растяжимое увеличивался. На каждого выступающего. Извиняюсь, оговорилась по привычке – на каждого участвующего в присуждении премии. О которой как-то забыли. Но забыли плавно. И мягко.– Почему ты их не выгнала? – изумилась назавтра моя подруга и коллега Ирина, когда я посетовала, что полтора часа после появления свежих следующих бродила по залам и кафе, подгоняя взглядом стрелки часов и пугая администраторов.…Круглые очки, так и не предъявленный балык, забытый блокнот, мягкие ладони на столе… Надеюсь, у него был праздник.Это ведь надо не испугаться придумать свою премию, привезти ее в Петербург из поселка Вулканный. Что под Петропавловском-Камчатским.Мало романтиков осталось. Трудно им.

Люди

Имечко

– Ребенка нужно называть семейным именем, – категорично заявила жена, – как звали кого-то из близких родственников. И потом, имя Валерий – такое красивое!Володя был согласен на любое. С тех пор как у него появился сын, он соглашался с женой во всем, и так продолжалось уже пять дней. Жена сохранила присутствие духа и вообще реагировала на жизнь адекватно, а вот он, он все не мог осознать новое состояние. То, что он стал отцом, не укладывалось в голове, слишком неожиданно все получилось, хотя вроде бы было время подготовиться. Он даже не успел забрать ее из роддома, подвернулась крайне выгодная халтура, отец и теща справились без него. Конечно, если бы сына назвали Василием, как его отца, Володе было бы очень приятно, но не он же рожал, не он вынашивал ребеночка долгих девять месяцев, пока папа, то есть он сам, крутил фонограммы в театре.Через пару недель Володя немного освоился, чему способствовал отпуск, и сообразил, что никакого Валерия ни в своей семье, ни в семье жены он не знает.– Ой, отстань, – лениво сказала жена, пахнувшая молоком и свежим бельем. – Валерием звали маминого брата.– Я никогда не слышал о нем, – удивился Володя.Жена смущенно отвела взор:– Ну что о нем говорить. Мы давно не виделись.К трем годам сынишка Валера обнаружил недюжинные способности к вранью. Даже не способности, он врал органично, а вот с правдой у него не получалось. Врал родителям, бабушкам и дедушке, воспитателям в детском саду, врачам, друзьям по песочнице, пассажирам в троллейбусе, сантехнику, зашедшему в дом поменять кран, кошке и даже черепахе. Жена махала рукой, говорила: "Пройдет". К шести годам сыночек освоил клептоманию. Пока речь шла о чужих игрушках, еще можно было терпеть, но в школе он принялся за чужие карманы, а как-то украл золотое кольцо у собственной матери. Жена задумалась. К седьмому классу ребеночек превратился в азартного игрока. Не было игры, которой бы Валера не освоил, а освоив, не принялся жульничать. Его выгнали из двух школ, поставили на учет в детской комнате милиции, после того как Валерик неудачно залез в чужую машину – клептомания-то никуда не делась, и настойчиво советовали родителям показать мальчика психиатру.Володя по-прежнему пропадал на работе, но однажды жена прихватила его тепленьким после командировки и затеяла серьезный разговор. На этот раз Валерик залез на порносайт, о чем свидетельствовал счет на сумму, превышающую годовую зарплату жены. Сынок, конечно, все отрицал.– Милый, я ошиблась с именем для ребенка. Ты не слышал о моем дяде, потому что семья разорвала отношения с ним. Он игрок и лжец. Он проиграл бабушкины сапфиры, которые она сохранила в блокаду. Он подделал документы, продал нашу дачу в Ольгино и потратил деньги на певичку из мюзик-холла. Но мне нравилось имя… Я не знала, что с именем может передаться все дурное. Прости меня.Жена расплакалась. Володя утешал. Настал его черед адекватно реагировать на жизнь и махать рукой. Но жена оставалась безутешна. Она рыдала на всю супружескую спальню, пока ее не осенило:– Придумала. Надо поменять Валерке имя. Скоро он получит паспорт, заодно и имя поменяем. Назовем его Леонидом.– Да Валерка в жизни не согласится. Он уже взрослый, как ты себе это представляешь? – возмутился Володя, но начал заражаться настроением жены. Через неделю нерешительно спросил:– Ты имеешь в виду своего дядю Леню? Он какой-то непропеченный. Тогда уж назвать бы Василием…– Твой отец выпивает, – мгновенно парировала жена.– Ну тогда Николаем, как твоего.– А мой что – не пьет, что ли? – справедливость жены не знала пределов.– Поколение такое, – пояснил Володя. – Все пьют.– Дядя Леня не пьет, – возразила жена. – Не играет, не врет и не ворует. И бабушку, маму свою, уважает.– У тебя все продумано. Но Валерка все равно не согласится. ...

Все права на текст принадлежат автору: Татьяна Алферова.Это короткий фрагмент для ознакомления с книгой.

libmir.com


Смотрите также